– Эх вы, мальчики, – сделала упрек Ирка, – вам лишь бы о своем. Давайте лучше вспомним наш уговор.
– Какой? – оживился Генка. Если до этого он говорил вялым голосом, изредка раздвигая в усмешке губы, то сейчас, пытаясь прогнать тяжесть с души, преобразился.
Ирка крутнула на оси квадратную коробку и ловко выхватил кассету.
– Я всегда верила Петьке. Качество записи отменное.
– Да-а-а? А мне верила? – ухмыльнувшись, быстро спросил Филин и положил ей голову на плечо.
– И тебе тоже, – улыбнулась Ирка и щелкнула клавишей магнитофона.
Генка подпер рукой щетинистый подбородок, вслушиваясь свой голос, записанный для потомков.
– Зеленые наивные юнцы, – хмурился филин и тер на лице второй лиловый шрам, метину душманской гранаты. – А вот ответь, старик, я слышу тут твой афоризм, что-то вроде девиза. Ты верен ему?
–Да.
– А твои представления об армии, как говорится, не изменились?
– Причем здесь армия? Это сказано… просто о жизни.
– Ясное дело – стыдно, так сказать, признаться.
– Ошибаешься, Серега?
– Да нет, старик, – перебил Филин раздраженно. – Говори прямо. Сейчас ты сидишь здесь потому что тебя комиссовали, и вбил в голову, что жизни конец. А ты видел, как умирают на руках сослуживцы? Видел?
– Никак нет, готовился и мог увидеть.
– Да-а, готовился, – Филин говорил зло и напористо. Почему-то он стал откровенным? Может обиделся на Ткачука? А может не терпел фальши, говорил о том, что волновало. Сергей чуть не плюнул. – Готовился… Как? Твои старшие командиры, я говорю о единицах, порой укладывали целый взвод, потому что не могли организовать разведку или не придавали ей, так сказать, значения. Хм… Грамотеи! Не знали обыкновенной топографии: скажем, если встать по течению реки, то справа – правый берег, слева – левый. Такой рассуждал наоборот. Устроил засаду, а банда душманов прошла по другой стороне, вызвал огонь по ним, а своя же артиллерия ударила по своим позициям!
– Честно говоря, у нас на тактике об этом молчали. Случай единичный…
– Да плевать тем парням было единичный или нет! – выкрикнул Филин. – Ты, старик, мягкотел!
– Мальчики, ну что вы спорите? – вмешалась Ирка. – Пришли, чтобы спорить и испортить мне настроение? Тут курсовую надо по психологии продолжать. Лучше пейте чай.
Филин понял, что сказал лишнее, извинился и, взяв кусочек торта, надкусил.
– О-о-о! Ты талант не только по части мазни, но и, так сказать, по кулинарному делу.
– Мазни?! – Ирка изумленно – вспыльчиво стрельнула глазами – так, так. Уже мазни? А вчера, например, ты утверждал, что достойное место моим работам на выставке в Италии.
«Серега изменился. Афганистан словно переплавил его. И Ирка тоже изменилась. И я. Но общее-то что-то осталось между нами?» – думал Генка и, обжигаясь, отхлебывал глоток за глотком.
Ирка делилась наболевшими школьными и студенческими проблемами, Филин своими. Ткачук разговор не поддерживал, ловил свое отражение в пиале и вдруг, словно от почудившегося близкого голоса Лены, который он явно уловил, встрепенулся.
«Знаешь, Иришка, иногда у меня возникает непреодолимое желание уехать куда-нибудь, в таежную глушь или на пустынный берег моря, лысый и безлюдный, чтобы никогда не видеть мерзостей, которые происходят вокруг нас…»
Ирка выключила магнитофон, не желая ворошить воспоминаний Ткачука. – Жан, это ее слова перед тем вечером, в «Нектаре». У меня не было ее голоса и украдкой записала наш разговор.
– Старик, а я тебя предупреждал! – Филин метнул взгляд на Ткачука, точно пронзил насквозь. – Я тебя предупреждал, что она может сломаться, а ты! У-у-у… какая теперь разница…
– Честно говоря, я и сам толком не разобрался, – угрюмо пробормотал Генка. – Объяснить ее поступок трудно. Тайна…
– Когда я узнал, – Филин достал из пачки сигарету, – когда узнал, то было горько и досадно. Конечно, глупо. Я знал ее характер, но чтобы из-за преследований трусливого стиляги? Так Иришка? Она совершила последнюю глупость.
– Глупость? – взорвался Генка. – Десятки писателей и философов повторяли на все лады прописную истину… Стоп! Остановись! Это по их мнению прописную. То безнадежность, то вызов, то сумасшествие. А где суть?
Пиала выскользнула из рук и звякнула по столу.
А правда, где суть? Как я быстро все принял на веру, как быстро согласился с причинами этой глупой смерти. Отставить! Почему глупой? Не была Лена глупа. Не могла она просто так… Есть причина. Должна быть, и она не раскрыта, также, как есть убийство и нет убийцы". Он вдруг вспомнил разговор с Иркой после похорон Лены, вспомнил и обещание, данное на могиле. "Вина убийцы должна быть доказана. Но мной, только мной".
– Вот мы, честно говоря, любим, страдаем, думаем, воюем с кем-то, чего-то добиваемся, короче живем. А что же настоящее?
– Не настоящее, старик, а главное! Оно в простоте.
– Серега, не противоречь себе! Ты говорил, что она чистая, хрупкая, стая, нежная, что может сломаться, а теперь разглагольствуешь о глупости, забывая о чести.
