– Да если на то пошло, то я, как говорится, лучше тебя, а салабон, понимаю и честь и совесть, и долг. И награды мои кровью и потом заработаны. Ты сам-то хоть раз умирал от жажды? – он вонзил сигарету в ракушку, служившую пепельницей. – Чувствовал, когда песок скрипит на зубах? А вместо языка каленое, потрескавшееся железо? А я даже чувствовал тогда запах воды. Обыкновенной воды. Понимаешь?
– В чем ты меня хочешь обвинить? В том, что я меньше испытытал? Что мне не пришлось воевать? Или хочешь убедить в своей ожесточенности?!
– Ожесточенность! Хорошо говорить! Да, мне противно видеть, так сказать, отсутствующие взгляды, пустые, но знаешь, довольные. На гражданке я чувствую себя неуютно. Там было ясно: ни американскими М-16, а мы со своими АКС. Кто кого? Все просто.
– Опять простота?
– Не веришь? Докажу!
– Попробуй.
– Пожалуйста. Ты был хоть раз в костеле?
Генка поднял недоуменные глаза: – Никак нет. А что я там забыл.
– А я был, меня поразило… Нет, не старики, а молодые парни и девушки, немного правда, но наши сверстники. Кстати, ты бы видел их взгляды. Как говорится, это позы фанатов! На коленях! Бог?! Или кто там?! – Филин опять зло усмехнулся. – А почему религия не умирает?
– Это, честно говоря, сложный комплекс. Во-первых, слабое атеистическое воспитание.
– Старик, дальше не надо. Тайна исповеди.
– Сережа правильно говорит, – Ирка встала на защиту Филина. – Это затронуло меня, психология человека и вера в сверхъестественное.
– Но это уже упрощенчество! – Генка постучал кулаком по голове.
– Философ, – удовлетворительно заключил Филин. – Старик, до этой минуты у тебя было много кличек, хотя бы их отрицал. А помнишь, как я встретил тебя у беседки?
– Рейнджер, бродяга.
– Да, бродяга, так сказать, в мыслях. Поздравляю с прибавлением, старик!
– Нет, Серега! Мы завели разговор из-за Лены, не будем уходить в сторону. Честь и бесчестие, я думаю… – Он остановился, потому что впервые всерьез задумался о причинах ее гибели. Часы пробили девять… – Я думаю, что тайну она унесла в могилу. Но спор наш, честно говоря, полезен. Жизнь рассудит, а я вижу, что общего у нас ничего нет. Извини, Ира, что так получилось. Спасибо за чай. Русские офицеры, прощаясь, когда-то говорили, – честь имею. Я целиком их поддерживаю. Честь имею!
– Гуляй дальше! Умирай в меланхолии! – бросил Филин вдогонку. – За мной не заржавеет.
– Жан, обожди! – Ирка подбежала к юноше и шепнула виновато:
– Не обижайся на Сергея…
Генка хлопнул дверью.
Ветер трепал разлетевшиеся волосы. Мокрые щекотные снежинки цеплялись за нос, шею, мохнатые брови, таяли на щеках и губах. Дергающее душу чувство, смешанное с прыгающим внутренним всплеском горечи, угнетало. А ветер и снег, издеваясь, словно надломленно кричали вокруг: "Да, уймитесь! Оставьте его в покое. Он ничего не хочет, ничего. Пусть забудет, что он бежал когда-то по бесконечной прямой, мучился, страдал. И ради чего? Чтобы потерять любимую, поссорившись с другом, разувериться в людях и однажды убедиться, что жизнь – всего лишь пустая и глупая шутка, затяжной прыжок".
Генка отер тыльной стороной ладони лицо и только тут заметил, что держит шапку в руках, поспешно водрузил ее на голову и съежился. "Ужас! На кого я стал похож? Что подумают прохожие?"
Тускло блещут лимонные окна домов, за которыми лениво пошевеливается жизнь. А снег, подгоняемый напором занудного ветра, сыплет косыми стрелами.
Дом встретил заунывным скрипом дверей; родной, родительский дом, как в песне, один из многих миллионов, разбросанных по всему Союзу. Сколько раз в училище, закрывая после отбоя глаза, он видел его: бело-синий, с облетевшей местами в подъезде штукатуркой, вот эту скрипящую дверь и кнопку под номером семь в лифте, где школьником накарябал циркулем "Ткачук 1983".
Когда перед отпуском кто-нибудь из сослуживцев радушно приглашал в гости, Генка, вежливо, но решительно отказывал. Он не рвался на море в пору августовских отпусков, наотрез отвергал путевки, предлагаемые отцом, и писал: «Хочу домой. Соскучился». Именно под эту крышу стремился он, а уезжая, попрощавшись, прежде чем сесть в маршрутку, в последний раз смотрел на окна, чтобы потом снова вспоминать.
"Вот я и дома". И странное чувство витает над ним. Словно он ждет чего-то, ждет терпеливо, настойчиво, точно уверен, сто завтра случится что-то такое… окончательное… чего он не знает, и с чем никогда не сталкивался. И в то же время он сознает, что ничего не изменится, все по-прежнему будет покоиться на своих местах, если кто-нибудь не появится на его горизонте.
«О чем я грущу? О первой любви? И да и нет. Ирка невольно напомнила мне тот год юности. Но время прошло, кажется полжизни. Вспоминать, сожалеть просто нет смысла. Может, тогда об училище? Но нет, прошлого не воротишь. Это случилось и обратной дороги нет. Но мне иногда жаль самого себя, обидно до слез, что карусель романтической судьбы и жизни так резко остановилась в своем стремительном беге, что я не схватился за поручни и вывалился по инерции».
