— Угу. То есть — если по сценарию за минуту проходит день, то мы переживём именно этот день, а не нашу минуту.
— Верно.
— А если это эпопея? Вдруг за одну серию тридцать лет пройдёт? Даже если нас не расстреляют, мы от старости сдохнем, пока кино закончится.
Тут Лаврушин могучим усилием воли отодвинул свои научные интересы в сторону. И ясно осознал, в какую историю влип сам, и куда втравил друга. Лёгкая прогулка моментально превратилась в его глазах в длинный путь по джунглям, где кишат гады, людоеды и хищники.
Как же так — какой-то дурак-сценарист написал дурацкий сценарий, и теперь его дурацкие персонажи пустят в распыл настоящий, не дурацких людей. Эх, если бы выжить, выбраться, глядишь, и смог бы Лаврушин соорудить машину для обратного перехода, хотя это и нелегко в мире, где электроника только начинает своё шествие по планете.
Через час путешественников потащили не допрос. В большой комнате, выход из которой заслоняли двое дюжих солдат явно жандармской внешности, за столом, тумбы которого опирались на резные бычьи головы, сидел знакомый поручик и макал в чернильницу перо писал что-то. Штабс-капитан был тут как тут, он склонился над привязанным к стулу, избитым товарищем Алексеем.
Когда в комнату ввели Лаврушина и Степана, штабс- капитан отвернулся от подпольщика и произнёс с угрозой:
— О, знакомые рожи. Господа коммунисты, мы кажется имели удовольствие видеться раньше.
— Было дело, — вздохнув, согласился Степан.
— Значит, прямёхонько из Москвы?
Отпираться было бессмысленно. Провокатор уже всё доложил. Поэтому Лаврушин смиренно кивнул:
— Из неё, златоглавой.
— Я родился в Москве, — задумчиво произнёс штабс-капитан, лицо его на миг утратило свирепое выражение. — Это было давно. Наверное, тысячу лет назад. Балы, цыгане, высший свет… Тогда Россия ещё не была истоптана. Как там теперь?
— Всё равно не поверите.
— А вы попробуйте объяснить, — усмехнулся капитан.
— Мы из другой Москвы. Будущей. Такой Москвы вы не видели, — грустно проговорил Лаврушин. — Половину церквей снесли. Понастроили новых районов — тридцатиэтажные здания. Башня останкинская в пятьсот пятьдесят метров. Миллионы автомобилей. Всё асфальтом залили. В домах — газ, горячая вода. Несколько аэропортов.
— Аэропортов, — в голосе капитана появилась заинтересованность. — Вы так представляете себе ваш красный рай?
— Эх, если выживите в этой мясорубке, лет через пятьдесят вспомните меня. Огромный прекрасный город. И ощущение новой грядущей смуты. Так будет.
— Вряд ли вспомню, — офицер повернулся к товарищу Алексею и для удовольствия залепил ему держимордовским кулаком, Лаврушин вздрогнул, будто ударили его самого. — Вот он, облик грядущего хама, который от всей Руси не оставит ни камня. Вижу, вы интеллигентные люди. Что у вас общего с этими?
— Очень много. История. И грядущее.
— Мне очень жаль господа, — офицер встал перед ними. — Единственно, чем могу помочь вам — это не пытать.
— Подарок, — хмыкнул Степан.
— Но завтра вас расстреляют.
Тут очнулся товарищ Алексей и прокричал:
— Держитесь, товарищи! Им не сломить нас пытками и застенками. Будущее за нами!
— Это всё твои эксперименты, Лаврушин! Говорил тебе, не может быть такого генератора. Ан нет — испытывать понесло!
— Вы о чём? — насторожился офицер.
— О том, что это не наше кино, — вздохнул Лаврушин и заискивающе произнёс: — Господин штабс-капитан, а, может, не стоит расстреливать? Может, договоримся.
Он заработал презрительный взор подпольщика и насмешливый взор штабс-капитана.
— Нет веры тому, кто раз связался с хамом, — процедил тот. — Увести.
Лаврушин пытался было обдумать, сидя в камере на соломе, планы спасения, но ничего путного в голову никак не приходило. Под утро он задремал.
Разбудил его конвоир:
— Вставай, краснопузый. Час твой пробил…
Во дворике у стены красного кирпича стояли члены подпольного ревкома — избитые, в ссадинах, рубахи разорваны. Больше всех досталось товарищу Алексею — тот еле держался на ногах.
Внутри у Лаврушина было пусто. Подташнивало. Но он всё не мог до конца поверить, что этот синтетический мир расправится с ним.
Он поднял глаза. Увидел строй солдат в длиннополых шинелях, с приставленными к сапогам винтовками.
— Боже мой, — прошептал он.
— Это всё твои идеи, — кивнул Степан, он был не настолько напуган, сколько зол. — Генератор ему с мятым самоваром подай!
— Товсь! — тонко проорал знакомый поручик и поднял руку.
Взвод взял наизготовку. И Лаврушин на удивление ясно с такого расстояния увидел бегающие, неуверенные глаза солдата, целящегося ему прямо в сердце.
Тут товарищ Алексей гордо и зычно закричал:
— Да здравствует партия Ленина! Наше дело не умрёт!
И запел «Интернационал».
Соратники подхватили его — стройно и слаженно, как хор Пятницкого.
Ноги у Лаврушина слабели. Он опёрся о холодную стену и закрыл глаза. Это слишком тяжело — смотреть в глаза собственной смерти.
— Цельсь! — проорал ещё более тонко подпоручик.
«Всё», — подумал Лаврушин. Холод кирпича продирал до костей мертвенным морозом.
Прошло несколько секунд. Лаврушин почувствовал, как его трясут за плечо.
