На бочку взобрался вихрастый, лет восемнадцати парнишка — самый пламенный и самый фотогеничный, из числа беззаветно преданных, чистых, немного наивных рыцарей революции. Звали его Кузьма. Говорил он долго и искренне. Закончил свою затянувшуюся речугу словами:
— Как говорил товарищ Маркс, мы наш, мы новый мир построим!
После этого товарищ Алексей заявил, что сейчас выступят агитаторы из Москвы, которые самого Ленина видели. Испуганного Степана затолкали на бочку, с которой он тут же едва не навернулся. Помявшись, он начал:
— Друзья, — решив добавить пафоса, он крикнул: — Братья!
Не зная, чем продолжить, замолчал. На него смотрели ждущие глаза. И он, зажмурившись, начал без оглядки плести всё, что приходило в его голову:
— Враг не дремлет! Контрреволюция костлявой рукой хочет задушить советскую власть! Недобитые белогвардейцы, скажем даже, белобандиты, тянут щупальца к Москве, хотят отдать Россию на поругание! — он постепенно входил в роль. — Не буду скрывать, товарищи, положение серьёзное. В столице не хватает топлива, хлеба. Мяса, масла, — начал он перечислять всё задумчивее. — Мыла, холодильников, стиральных машин.
— Да ты что? — прошипел Лаврушин.
— Ах да, — очнулся Степан, отгоняя как наяву вставшие перед мысленным взором картины пустых горбачёвских прилавков. — В общем, много чего не хватает. Но партия во главе с вождём мирового пролетариата Лениным твёрдо держит штурвал истории в своих руках. Мы победим! Да здравствует революция! Ура, товарищи!
— Ура, — приглушённо прокатилось по помещению.
Кузьма было затянул «Интернационал», но его одёрнули из соображений конспирации. Перешли к обсуждению конкретных планов: захват почты, телеграфа, мобилизация рабочих отрядов, агитация в войсках. В разгар обсуждения раздался истошный вопль:
— Руки вверх.
Со всех сторон в помещение посыпались солдаты в серых шинелях и ружьями наперевес. Из темноты как демон из страшного сна появился держиморда — штабс-капитан.
— Товарищи, я уполномочен закрыть ваше собрание, — язвительно произнёс он.
Из толпы рабочих выскочил тип с неприятным лицом, который с самого начала так не понравился Лаврушину, и, кланяясь держиморде, подобострастно загнусил:
— Все здесь, господин капитан. Тёпленькие.
— Молодец, Прохор. Получишь награду, — улыбнулся зловеще штабс-капитан.
— Дела-а, — прошептал Степан…
Когда членов ревкома выводили, товарищ Алексей затеял красивую, как в кино, драку, богатырскими движениями раскидывая наседавших шпиков. Но его всё равно скрутили под его крики: «Мы победим».
Солдаты затолкали задержанных в расшатанные, дребезжащие, больше похожие на телеги с мотором грузовики с обещаниями к утру пустить расстрелять. Затем — тесный тюремный коридор, удары прикладом в спину. Наконец, первопроходцев пси-пространств запихали в небольшую тюремную камеру. Сверху сочилась вода. Из угла доносились шорохи. Крысы? Наверняка.
Лаврушин уселся на гнилой копне соломы в углу. Страх, появившийся после погони, стрельбы на улицах, ушёл, осталось раздражение. Бояться нечего. Бензин в генераторе на исходе. После того, как он кончится, они возвратятся. Но всё равно местечко приятным не назовёшь. И холод — зуб на зуб не попадает. Не топят тут, что ли?
Степан устроился рядом с ним. А потом к ним подсел Кузьма и наивными глазами всматривался в кусок звёздного неба, расчерченный решётками. Наконец он с придыханьем произнёс:
— Как быстро прошла жизнь. Но я счастлив, что прожил её недаром. Правда.
— Правда, — для приличия поддакнул Степан.
— Хорошо, что отдал я её делу счастья рабочих всего мира. Правда?
— Угу.
— И лет через пять, а то и раньше, будет на земле, как говорил товарищ Маркс, мир счастья и труда. И будет наш рабочий жить во дворцах. А золотом их клятым мы сортиры выложим. Правда?
Этого Степан не стерпел:
— Чёрта лысого это правда! И через семьдесят лет в лимитской общаге в комнате на четверых помаешься. И за колбасой зелёной в очереди настоишься. Золотом сортиры! Ха!
— Что-то не пойму я тебя, товарищ. Как контра отпетая глаголешь.
— Что знаю, то и глаголю.
Кузьма насупился, забился в угол и углубился в мечты о драгоценных унитазах. Степан поднёс к глазам часы, нажал на кнопку, в темноте засветился циферблат. Кузьма зерзал и заморгал:
— Ух ты, какие часики буржуйские. Даже у нашего заводчика Тихомирова таких не было.
— Барахло, — отмахнулся Степан задумчиво. — Ширпотреб. «Электроника». В каждом магазине навалом.
— И слово буржуйское, — с растущим подозрением произнёс Кузьма. — Электроника.
— Лаврушин, — вдруг встрепенулся Степан. — Мы тут уже три часа! Три!
— Ну и чего? — спросил Лаврушин, его начинало клонить в сон.
— Где ты видел, чтобы фильмы по телевизору три часа шли?
— Что ты хочешь сказать?
— А то, что нас шлёпнут. Хоть и к революциям здешним мы никакого отношения не имеем.
— Ах ты контра, — с ненавистью прошипел Кузьма.
— Хоть ты помолчи, когда люди взрослые говорят, — кинул ему Степан.
Лаврушин задумался. Воскликнул обрадованно:
— Всё понятно. Мы упустили из виду, что пси-мир — это особый мир. Со своим временем.
