Ещё одна клавиша. Тут даже хозяин чудо-щётки очухался. Он удивлённо посмотрел на постояльцев и начал испуганно вжиматься в стеночку, понимая, что здесь сейчас что-то начнётся.
Ещё одна клавиша.
Ветер по комнате…
С треском вылетела дверь номера. Ввалилась собака. Огляделась. Прыгнула на Лаврушина.
И тот нажал сразу три клавиши…
— Успели, — только и прошептал он…
— Дон Хуан, подлый обманщик, как мог ты истоптать мою душу?!
— Хуанита! Я с детства любил одну тебя. Я страдал. Я не видел отклика в тебе. И моя чёрная душа озарилась адским пламенем злобного томления.
— Что сделала я тебе, о, притворщик?
— Я хочу овладеть тобой. Не только телом, но и чувствами. Я хочу, чтобы ты ползала у моих ног.
— Нет, нет, нет!
— Тогда ты никогда не узнаешь судьбу твоего отца.
— Так это ты, коварный, похитил его?
— И не узнаешь, кто была твоя мать.
— Ах, мне незачем жить.
Брык — дама грохнулась в обморок — прямо на охапку прелых листьев, рядом с которой весело журчал ручеёк.
Одетый в тёмное сухощавый, жилистый усатый негодяй лет тридцати зловеще захохотал и подхватил обмякшее тело.
— Я бы скормил тебя собакам, если бы не любил так пламенно, — воскликнул он.
Разговор был на испанском.
Взвалив тело на плечо, негодяй пошёл в лесную чащу.
— Э, брат, куда девушку поволок? — спросил Степан по-испански.
Тут он не выдержал. Невмешательству есть какие-то пределы. Память прошлой жизни взыграла. Вспомнил институтскую добровольную народную дружину. Засучил рукава. И приготовился въехать искусителю в ухо так, что тот не встанет. А в ухо Степан бить умел. Ладонь — что лапа медвежья.
— А? — обернулся к нему злодей. — О, Хуанита моя! Я мечтал об этом сладостном миге всю жизнь. И я не дам никому встать на пути к своей тёмной мечте.
Он вытащил из кармана револьвер и выстрелил.
Степан едва успел нырнуть за голый, с неопрятно свисающей корой ствол дерева. Полетели кусочки древесины, выбитые пулей.
— Ха-ха-ха, — гнусно засмеялся злодей, и скрылся в тропических зарослях.
Лаврушин потёр спину — он хорошо врезался ей о корягу, когда очутился в этом мире. Поднялся. Огляделся.
— Это ещё что за Муромские леса? — спросил он.
Вокруг был густой лес. Чуть в стороне шла узкая дорога, больше походившая на тропу, но со следами шин.
— Латинская Америка, — предположил Степан, вспоминая широкополую шляпу на злодее Хуане.
— Пошли по дороге. Куда-нибудь да придём.
И действительно пришли. До городка оказалось не так далёко.
Латиноамериканский городишко был занюхан, грязен. В нём были небольшие каменные домишки с покосившимися заборами или ветхие, из соплей и мусора слепленные строения. Рядом плескался океан. У пирса покачивались на волнах рыбацкие лодки. На песке лежали лодки. Поодаль торчали мачты из воды — это были затонувшие лодки.
На улицах было немало народу. Люди на самом деле походили на латиноамериканцев — ощущалась дикая смесь испанских, индейских, английских и ещё чёрте каких кровей. На пришельцев почти никто не обращал внимания, жители были слишком заняты улаживанием собственных проблем. Два загорелых рослых парня вцепились друг другу в шею и орали благим матом:
— Я думал, ты мой брат.
— А я думал, что ты мой брат.
— Ты обманщик.
— Нет, ты первым обманул меня…
На другой улице рядом со свалкой жирный смугляк в чёрном костюме — в такую жару! — орал на женщину:
— Отдавай деньги. Иначе я отправлю твою семью в долговую яму.
— Но…
— Ты будешь моя.
— Я вскрою себе вены!
— И твои дети пойдут просить милостыню!
Постоялый двор оказался грязным клоповником. Но ничего не оставалось, как снять там комнату. При постоялом дворе был бар — просторный сарай с изрезанной ножами стойкой и исписанной неприличными словами мебелью. За стойкой скучал полноватый, пожилой бармен.
— Сеньоры из города? — осведомился он.
— Из какого города? — вопросом на вопрос ответил Степан.
— Как из какого? Из Ла-Бананоса.
— Почти.
— Гринго?
— Ни в коем случае, — замахал руками Лаврушин, слышавший, что америкашек в Латинской Америке недолюбливают.
— У вас сильный акцент.
— Мы с юга.
— Ага.
Поболтав ещё для приличия чуток о погоде, бармен приступил к любимому занятию — сплетням.
— Хороший у нас городишко. Но кипят страсти. Ох, кипят. Кто бы мог подумать, что нашего священника Маркоса убьют из-за наследства прямо в церкви?
— Надо же, — покачал головой Лаврушин.
— И кто мог себе представить, что Марианна окажется дочерью Хосе.
По тону бармена не подлежало сомнению, что в любой точке планеты каждый обязан знать, кто такая Марианна и кто такой Маркос.
— Неужели?
— Ага. Но потом выяснилось, что Хосе вовсе не её отец.
— А кто?
— Он её старший брат.
— Ого.
— Но потом оказалось, что он вовсе не её, а Лилианы старший брат. И тогда Хосе с чистой совестью женился на Марианне.
— Ну да.
— И получил наследство, потому что оказалось, он старший сын старого дона Педрильо.
— Ух ты.
— И теперь у них полно песо. И они открыли приют для бездомных деток, которые не знают своих родителей.
— Как мило. А кто такая Хуанита? — спросил Степан.
— О, она отказала жестокому Хуану. А он способен на всё, мерзавец.
— Не убьёт её, часом? — забеспокоился Лаврушин.
— Вряд ли. Он всё больше пугает.
