— Мы с вами встречались. Не помните?
— Не встречались, — буркнул желтолицый. — Не знаю вас. Уходите. Сейчас.
— Как же не встречались! — воскликнул Лаврушин.
— Вижу первый раз. Придёте ещё — пожалеете.
— Караван-сити. Большой Японец.
— Караван Сити? — хозяин квартиры пристально посмотрел гостей. — Я не был в Караван-сити.
— А, — махнул Лаврушин. — Дождёшься от них помощи.
— В Караван-сити служит мой брат, — сообщил косоглазый.
— Человек в синем плаще обещал нам помощь Большого Японца.
— Большого Японца здесь нет. Он был. И его здесь больше нет.
— А где?
— В другом мире. Вижу, вы те, о ком он говорил. Ищите его в других мирах.
— Как?
— Всё сказал. Больше не знаю.
— Не очень-то Великий Чак нас дожидался.
— Опасность. Кругом опасность. Воздух холодеет. Льды надвигаются. У Большого Японца много дел.
— А у вас?
— У меня тоже много. Меня не сравнивай с Большим Японцем. Он гигант. А я ему по пояс.
— Понятно.
— У вас есть «пианино». Есть решимость. За вами идёт смерть. Вы найдёте, что ищете. Или смерть найдёт вас. Всё.
Друзьям опять указали на дверь.
Машина ждала их. Шофёр сидел, положив короткоствольное ружьё на колени. Он листал «Плэй-бой», причмокивая и покачивая головой.
— Поехали, — сказал Степан.
— Куда, сеньоры?
— В дом дона Рубакиса.
— Домчим быстро, без правил…. Сеньоры, я вот уже двадцать лет думаю, какой болван выдумал светофоры. Вы не знаете?
— Нет.
— А жаль. А то бы я плюнул на его могилу. Но там и так, наверное, наводнение от плевков.
Машина рванула с места так, что вжало в спинки кресел.
— А знаки кто придумал? Двадцать лет думаю, какой идиот их выдумал? — пожал плечами шофёр, подрезая автобус.
— Ты моя вторая мама, — била по подушкам девушка лет шестнадцати. — Я думала, что ты первая!..
— Ах, как ты узнала? — спрашивала её худая женщина с чёрными длинными волосами.
— Дон Крузо сказал.
— Ты раскрыла эту тайну. Теперь ты возненавидишь меня. Зачем мне жить теперь?
— Но я люблю тебя, мама. Пусть ты будешь моей первой мамой. А та, настоящая, ещё неизвестно где и сколько будет странствовать.
— Ах, я счастлива…
Слёзы. Объятия. Радость…
— Когда они угомоняться? — Степан посмотрел на часы. — Двенадцать ночи, а они всё мелят языком.
— Слышал, Хуанита угрожала вчера прирезать Хуана, — сказал Лаврушин, потягиваясь на диване и откладывая в сторону сегодняшние газеты, полные сплетен — и больше ничем.
— Поскорее бы.
— Нет, так нельзя про живых людей. Он тоже человек.
— Дрянь он, а не человек.
И будто выкликали. «Тоже человек» заявился собственной персоной.
Дон Хуан был в своём неизменном тёмном костюме и в сапогах со шпорами — на чёрта, спрашивается, они ему нужны в городе? На его устах играла змеиная улыбка, но сегодня она была заискивающая.
— Признаю, сеньоры, что был не совсем прав по отношению к вам, когда ревновал к Хуаните. И когда говорил о том, что вы заритесь на дедушкины деньги.
— Ну вот, дошло, наконец, — кивнул Степан.
— Да, да. Я бываю несдержан и необуздан в собственных страстях. Я, может быть, делаю много глупостей. Но таков уж я от природы, — виновато развёл он руками.
Лаврушин растаял тут же, как воск на сковороде. Он не мог лаяться с теми, кто извиняется и кается перед ним — они обезоруживали его сразу. Он не мог быть злопамятным, неуступчивым. Это была его слабость, он её признавал, но вынужден был мириться. Вот и сейчас он только махнул рукой и сказал:
— Да чего уж там.
Но Степан был немного иным человеком:
— С чего это самобичевание, дон Хуан?
— Мне и так хватает злых врагов, чтобы их число выросло ещё на двоих. Я решил закончить дело миром.
В руках он держал целлофановый пакет.
— Джин с тоником, — сообщил он. — Настоящий американский джин. Без дураков. Дорогой.
— Мы не пьём, — отрезал Степан.
— Хуану опять указывают на дверь, — он понурил плечи. — Ну что же, мне не впервой видеть людскую злобу. Не впервые видеть ненависть. Да, люди умеют ненавидеть Хуана. Хуан был бы лучше, если бы не эта ненависть.
Он обернулся и направился к дверям.
— Да нет, вы нас не так поняли, — начал Лаврушин, которому стало стыдно. — Конечно, мы с вами выпьем.
— Вот и прекрасно, — просиял Хуан.
Он расставил джин и тоник на столе, там же устроились бокалы. Лаврушин плеснул себе джина на донышке и тоника. Степан, помнивший, во что ему обошлось последнее пьянство, ограничился тоником.
Дон Хуан же налил себе чистого джина, и посмотрел через бокал на свет.
— За то, чтобы наши желания сбывались, — в тоне его было что-то зловещее.
Он выпил залпом и крякнул.
Друзья тоже выпили.
— Ну вот и хорошо, — удовлетворённо произнёс дон Хуан, с интересом глядя на собутыльников — как-то изучающе, будто на объект эксперимента.
Лаврушину показалось, что в комнате темнеет. Он поднёс руку к лицу. Это движение далось ему большим трудом. Комната отдалялась. А вместе с ней отдалялась и торжествующая ухмылка на порочном лице Хуана. И стол с джином и с тоником. И рука казалось не своей, а чужой. Она со стуком упала на колено, и Лаврушин не ощутил ничего — ни боли, ни сотрясения. Тело теперь было чьё-то чужое, но не его.
— Во, значит всё-таки отравила, нечестивая, — покачал головой дон Хуан.
