— Кто? — слабо прошептал Степан.
— Хуанита. Она подсунула мне этот тоник. Знала, негодная, что я предпочитаю божественный джин именно с тоником. Я сразу понял, что он отравлен.
— А?
— На вас решил попробовать. Не терзайте себя страхами и сомнениями. В вашем положении есть свои плюсы… Главное, вы не будете претендовать на завещание дедушки.
— Ах ты латиноамериканская сволочь, — из последних сил воскликнул Степан, падая на ковёр.
— Не переживайте. Жизнь штука тяжёлая. Не жаль с ней и расстаться, — он поправил безупречно сидящий на нём галстук. И вышел из комнаты.
Лаврушин попытался вернуть в свою собственность тело. Ему это почти удалось. Он приподнялся. И рухнул на ковёр. Сознание его покинуло…
— Вставай, — Лаврушин потряс Степана за плечо. — Всё на свете проспишь.
Степан заворочался на кровати, открыл глаза, нехотя приподнялся.
— Что с нами? — спросил он сонно. — Хуан… Яд…
— Скорее всего, Хуанита подсунула Хуану вовсе не яд, а снотворное.
— Зачем?
— А чёрт их знает, интриганов.
— А кто нас перенёс на кровать?
— Нашлись добрые люди.
Холодный душ прогнал последние остатки тяжёлого сна.
За окнами занимался рассвет.
— Часы остановились, — Степан, встряхнул электронные часы.
— Как?
— Да вот, показывают всякую чушь.
На циферблате цифры скакали в полном беспорядке. И Лаврушину это очень не понравилось. Он ощутил укол тревоги. Настороженно огляделся. Что-то изменилось в окружающем мире.
Стояла мертвенная тишина. Лишь изредка за окнами слышался звук проезжающего автомобиля.
— Часов двенадцать продрыхли, — сказал Степан.
— Да, не слабо подушку намяли.
В дверь послышался стук.
— Ну, всё, — констатировал Степан. — Кончилось терпение. Если это Хуан, я его буду бить.
Но вошёл не Хуан. Осторожно, будто боясь повредить что-то, в комнату зашла Хуанита. Она была трогательно жалкая, беззащитная, и вместе с тем пронзительно красивая. На ней было лёгкое белое платьице, на плече висела маленькая белая сумка.
— Мне незачем жить, — с места в карьер выдала она любимую присказку жителей Ла-Бананоса.
— С чего ради? — спросил Степан.
— Я люблю вас.
— Кого? — обалдел Лаврушин.
— Обоих.
— Хуанита, я думаю, вы не подумали, сказав это. Вы устали. Вы расстроены, — начал увещевать её Степан, будто говорил с психбольной, у которой припадок. Возможно, так оно и было.
— Я обо всём подумала. Я выплакала все слёзы. Я сгораю от любви. А вы отвергаете меня! Так знайте, моя смерть на вашей совести.
— Э, ты так не шути.
— На вашей, — она упрямо топнула ножкой. Открыла сумочку. Вытащила из неё едва уместившийся там «Кольт» сорок пятого калибра с инкрустированной перламутром рукояткой. И направила ствол себе в сердце.
— Не стоит, Хуанита, — продолжил увещевания Степан, пытаясь придвинуться к ней ближе. Лаврушин не мог даже подумать, что его друг способен лить из своих уст такое количество елея, да ещё смазывать им уши дамы. — Ты нам тоже нравишься. Мы… — он запнулся, язык на миг отказался повиноваться, но он вздохнув, закончил, — мы тебя тоже любим.
— Правда, — массивный «Кольт» дрогнул в руке Хуаниты.
— Правда, правда.
— Ну, тогда умрёте вы.
Теперь ствол пистолета был направлен в сторону друзей.
— Почему? — Степан не поверил своим ушам.
— Потому что вы оба — дерьмовые ублюдки, — голос Хуаниты грубел. — Потому что я высосу вашу кровь. Вспорю ваши животы и накручу на руку ваши кишки! Я вытяну из вас каждую жилу!
Хуанита на глазах превращалась во Фрэдди Крюгера. Фрэдди начал нажимать на спуск. «Кольт» загрохотал. Одна за другой пули устремлялись в беспорядочный полёт по комнате. Они били стёкла, рикошетили от потолка, с чмоканьем впивались в диван.
И сама комната становилась другой. Стены пульсировали, как что-то живое, покрывались кровоточащими ранами и гнойными язвами. Вид за окном тоже менялся. Теперь там были развалины незнакомого мёртвого города, его пожирало кровавое зарево.
— Вы мои, — хохотал Фрэдди Крюгер. — Вас некому будить. Вам некому помочь. Идите к папочке, — он поманил пальцами-лезвиями к себе.
— Во клоун, — Степан, прищурившись, спокойно смотрел на Фрэдди.
Убийца, почуяв неладное, насторожился.
— Не боюсь я тебя, дурак с когтями, — между прочим, снисходительно и не к месту легко бросил Степан.
Фрэдди на миг замер.
— Лаврушин, он же питается нашим страхом. Он силён нашими сомнениями и терзаниями. Главное, не боятся.
— Да? А ты попробуй, — на обожжённом лице Фредди появилось такое выражение, что Лаврушину ноги в миг набили ватой. Совет не бояться был ценен, но трудноват для реализации. Самым подходящим для такой ситуации был именно страх, естественным путём переходящий в ужас и панику.
— У тебя ничего не выйдет, Фрэдди, — Степан встал во весь рост. — Это мой сон. Он питается моей силой. Я могу тут всё.
И действительно, Степан на глазах становился больше. Он наливался силой. В нём теперь была мощь, как в разогнавшемся тракторе «Беларусь». Он с кряканьем ударил кулаком по стене и пробил в ней дырку.
— Я могу всё, Фрэдди. Ты просто присосавшийся к нам клоп, возомнивший себя хозяином!
