Поодаль плечом к плечу стояли демонстранты с плакатами: «Свободу голубым», «Союзу лесбиянок России быть!», «Гаврилу Попова — в Президенты этой поганой страны», «Умрём, но не сдадимся».
Инвалидов бродило столько, что ни в одной богодельне не сыщешь. Они убого позвякивали орденами, трясли культями. У «Макдональдса» толпа панков и металлистов сноровисто переворачивала милицейскую машину. Рядом музыкальная группа с электрогитарами исполняла тяжело-роковскую песню — и грохот летел над Тверской такой, что друзья вспомнили берлинскую бомбёжку. От таких звуков молоко сворачивается. И глаза из орбит вылезают. Такая музыка должна приравниваться к запрещённым видам оружия. Но туземцам она нравилась. Молодняк бился в экстазе, колотился головой об асфальт и добивал последние стёкла на троллейбусной остановке.
Проститутки на Тверской стояли шеренгами. И какие проститутки! Это были полуголые, в чёрных чулках, жадно и страстно облизывающие губы, развратные, стреляющие глазами и беспардонно вцепляющиеся в прохожих шлюхи! Два милиционера, не обращая внимания на то, что трое бугаёв выворачивают у прохожего карманы, ходили от одного уличного торговца порнопродукцией к другому с протянутой фуражкой, и в неё ложились всё новые потёртые деньги. Под деревьями в сквере целые толпы занимались любовью, притом откровенно и не стесняясь, а у порога кафе трое кавказцев насиловали пышнотелую блондинку. Та орала — больше для приличия, а, может быть, и от радости.
— Святые угодники, что же это такое? — простонал Лаврушин и стукнул по руке замызганного беспризорника, который старался обшарить его карман.
— Это, брат, чернуха, — Степан с трудом, как присосавшегося клеща, отодрал от себя прилепившуюся проститутку. — Фильмы с конца восьмидесятых до середины девяностых.
— Гарлем по сравнению с этим — просто курорт, — сказал Лаврушин.
Послышался отдалённый гул, как от бомбардировщиков, выходящих на линию бомбёжки. Все вдруг притихли и начали ждать. Машины опасливо прижимались к тротуару.
Гул нарастал, пока не превратился в оглушительный стрёкот моторов. И вот потёк стальной поток. Десятки — нет, сотни! — мотоциклов. Их вели татуированные громилы, все в чёрной коже, металлических шайбах, заклёпках, браслетах. И в чёрных очках — это вечером-то и за рулём! В них была неумолимая сила. Они напоминали идущую стальным маршем по захваченной Украине танковую дивизию СС.
Милицейский «Москвич» от греха подальше юркнул в переулок.
— Откуда их столько? — поинтересовался Лаврушин.
— Рокеры! — заорал старичок, с красным знаменем в руке. — К стенке! Всех к стенке! Сталина им не хватает! Когда я служил в ГУЛАГе и убивал там людей, не было никаких рокеров! И наркоманов не было! Всех к ногтю! Да здравствует Сталин!
— Как вы можете? — укоризненно произнёс интеллегентствующий, чисто одетый, с жалостливым взором хлюпик. — Мой дед погиб в ГУЛАГе. Мой отец погиб в ГУЛАГе. Моя мать родилась в ГУЛАГе, а потом была узником совести в психушке.
— И тебя в ГУЛАГ. К стенке. Всех к стенке, — развоевался старичок, и к нему стали придвигаться такие же, с томами Ленина и Энгельса под мышкой, старые, злобные, как черти из глубокого омута.
— А я в девяносто первом был на баррикадах, — не отставал хлюпик. — И нас поганые коммуняки давили танками. Живых людей — танками. Но мы выстояли, потому что не хотели, чтобы вновь вернулись ГУЛАГи.
Старичок спорить не стал, а просто дал древком знамени интеллегенту по голове. Тот рухнул на колени, но гордо воскликнул:
— Демократия победит!
И получил ещё разок по голове. На этот раз толстенным фолиантом — Ленин, полное собрание, том одиннадцатый.
Друзья с трудом выбрались с Пушкинской, чудом не ограбленные, не искалеченные, целые — уже счастье.
— Нам бы пулемёт прикупить. Без него тут ходить опасно, — сказал Степан.
— Тут пулемётом не обойдёшься.
— А мы не можем отсюда смыться?
— Нет. У меня контакт с «пианино» утерян. Придётся несколько дней тут прокантоваться.
— Да тут бы несколько минут выжить…
Но им опять повезло.
— Квартиры сдаются. Кому комнаты? — орали старушки и дедки, выстроившиеся около Почтампа.
— На пару дней? — спросил Лаврушин, выбрав скромную старушку, вызывавшую наибольшее доверие.
— Деньги вперёд, милок. Эпоха на дворе такая. Как яе… базар.
— Рынок, село ты без МТС, — ворчливо поправил её дедок в майке с надписью «Коррозия металла — тяжелейший рок!»
— Договорились, — сказал Степан.
Они выменяли в ближайшем обменном пункте рубли. И остановили такси.
— Так, — широкоплечий промасленно-пробензиненный шофёр мрачно оглядел их. — Грабить будете?
— Да вы что? — смутился Лаврушин.
— Все так говорят, — поигрывая монтировкой задумчиво протянул шофёр.
— Мы же интеллигентные люди.
— Во-во, на прошлой неделе два доктора наук были. И туда же — грабить.
— Да с нами старушка.
— Во-во, на позапрошлой неделе три старушки были. Кто ж мог подумать, что у них «наган».
— Не будем мы грабить.
— Ладно. Но деньги вперёд.
Лаврушин дал деньги из долларовых запасов. Они сели в машину.
— И смотрите у меня, не шалите — шофёр продемонстрировал обрез винтовки. — А не то сразу в брюхо пулю.
