Спасительный остров оказался не крупнее городского пустыря. Большая его часть подпала под власть тропической растительности. У западного берега, покачивая на ветру подобранными краями парусов, стоял на якоре бриг охотников за пиратами. Профессия эта возымела актуальность, и эти ребята, что уже принялись делить награду за Джекову шкуру, могли быть хоть солдатами, хоть каперами, хоть беспринципными пиратами, получившими помилование. Моральные устои, кодекс и наши чаяния их не волновали, ибо единственной важной вещью для них стал стабильный заработок за головы разбойников.
Прежде, чем нас рассадили по разным баркасам, я успела иронично бросить Джеку:
— Это обязательное условие — побывать с тобой на необитаемом острове, — чтобы потом хотеть убить? — Кэп на это ответил вопросительным взглядом.
Я зверски устала, соль щипала в ране на плече, ужасно хотелось пить, поэтому на кардинальную перемену ситуации отзывались лишь ленивые колокольчики отстраненного беспокойства. С корабля на бал, из огня да в полымя… Удивительно, как много приключений можно наскрести на то самое место, стоит только заявить, что ты сам себе хозяин, и выглянуть из-под крыла опекуна! Может, это жизненная программа по борьбе с самоуверенностью? Собственная судьба меня не интересовала так, как последствия от прибытия Смолла на Большой Инагуа. К тому же временные рамки фрахтования шхуны и пребывания союзников на острове мне никто не сообщал, оставалось только гадать и строить гипотезы в угоду разбушевавшейся фантазии. Что предпримут пираты, недосчитавшись Джека? Что будет делать Уитлокк? Кажется, мы запустили опасную цепь событий…
Бриг снялся с якоря. Нас держали на палубе под пристальным взором десятка моряков: решался вопрос о «размещении». Из разговоров удалось уловить, что карцеры переполнены, и Джек оказался подходящей вишенкой на торте перед отправкой беглецов заказчикам. Парусник взял курс на северо-запад. Островок удалился всего на четверть мили, когда марсовой на фоке оповестил:
— Правый борт! Фрегат! Идет на север! Курс норд-вест-норд!
Капитан уперся в горизонт подзорной трубой и через пару секунд дал отмашку:
— Оставим их, трюм уже битком.
Моряки расслабились, а навязчивое сопение рядом с моим плечом вытянуло огорченную ноту. Я бегло глянула на Джека, потом взгляд прилип к темному силуэту, скоро преодолевающему морские сажени.
— Это что, «Жемчужина»? — ошарашенным сипом зашипела я на кэпа. Тот только губы поджал. — И она идет мимо?
Если у капитана Воробья и был план, пусть самый невероятный, то в эту минуту ему пришел решительный конец.
На палубу поднялся боцман и что-то доложил капитану. Тот бросил взгляд на Джека, потом на меня и кивнул.
— Мистер Пенси, отведите пирата в карцер.
— А я? — испуганно слетело с языка.
— А вы, мисс, — улыбнулся охотник за головами, — будете радовать нас здесь.
Воображение тут же обеспечило меня самыми грязными и жуткими картинами грядущей печальной участи. Я принялась брыкаться и вырываться, пока на запястьях защелкивали наручники. Макушка Джека скрылась во мраке корабля, и тело впало в паническое оцепенение. Тактика была простой: притвориться мертвой, быть тише воды, ниже травы и молиться. Но, известная истина, у страха глаза велики. Капитан Бриггс оказал мне, по его заверению, услугу. Меня усадили у грот-мачты, цепь от наручников приковали замком к кольцу в палубе и тем самым спасли от удовольствия провести несколько дней в пропитанном вонью и потом карцере в компании двух десятков мужиков.
К вечеру мне хотелось вернуться во времена славного заточения на «Бонавентуре» — где была еда и вода, небольшая, но свобода, кресла, чтобы сидеть, кровать, чтобы лежать, а при желании и пара томиков для чтения. Здесь же испепеляло солнце, изматывала жажда, моряцкие взгляды заставляли чувствовать себя индейкой на раздаче перед голодными беспризорниками. Чем больше было таких взглядов, тем быстрее я хотела скопирфильдиться подальше от них. К восьмичасовым склянкам паранойя достигла перманентного состояния — улыбки, усмешки, взгляды, перемолвки — всё, непременно, касалось моей персоны. Рым, пристегнутые к нему наручники и ствол мачты за спиной не давали шевельнутся, да что там, просто поднять руки хотя бы на фут. Тело затекло, спина окаменела. Именно совокупность телесных и душевных мучений сподвигла найти полезное занятие для мнительного разума, чтобы абстрагироваться от происходящего. Несмело, исподтишка, пугаясь каждого звука, я начала незаметно раскачивать кольцо, к которому крепилась цепь. Действовать приходилось скрытно, разогнаться для хорошего пинка не получалось, а потому толку от моих «поглаживаний пяткой» было примерно столько же, сколько от биения мухи об стекло.
