Феникс неопределенно качнул головой. Засвистела дудка на камбузе, оповещая о готовности ужина.
Покидая палубу, я бросила прощальный взгляд — последние звезды растворялись за облачной завесой — и прошептала:
— Что ж, будем надеяться, Бермудский треугольник — лишь неправдоподобная легенда.
====== Глава XXV. Треугольник ======
Сначала был туман. Не спалось; я выползла на палубу, постукивая зубами от предрассветного холода. Матовая мгла окружала со всех сторон. Казалось, нет океана, нет неба и горизонта — ничего нет. Только шхуна и горстка людишек на её борту, что ищут путь на ощупь в этом ничто. Качки не чувствовалось, будто парусник скользил по кисельным водам, и волны покорно расступались перед ним, умолкали, исчезали в туманной дымке. Я несколько раз прошла вдоль бортов в тщетной попытке разглядеть хоть что-то в паре дюймов от фальшборта. Воздух отяжелел, намок, в лёгкие забирался с трудом да так и оседал в них, как подтаявший снег по весне. Застонал канат, и только тогда я заметила брошенный с кормы якорь. Вахтенные жались у огонька на мачте, пытаясь раскурить отсыревший табак в трубках.
С рассветом туман не сошёл, а лишь засеребрился, будто бесконечный лабиринт из паутины. И даже ветер, заигрывавший с тросами, пробирался сквозь дымку, как трусливый лазутчик. На «Буревестнике» забеспокоились. Предводители по новой уткнулись в карту, словно ждали какого-то откровения. Матросы угрюмо обсуждали погоду, укрывшись в кубрике. Я помалкивала, абсолютно не желая, чтобы к случаю пришлось любимое: «А я же говорила».
— Так и не решили? — поинтересовалась я у вышедшей на палубу Элизабет.
Она покачала головой.
— Идти дальше вот так, вслепую, опасно. Но оставаться, может быть, ещё опаснее.
— А карта, что передал Уилл, — с надеждой спросила я, — она какая-то особенная, потусторонняя?
Как бы наивно ни звучали мои слова, пиратка ответила на них вполне серьёзно:
— Самая обычная, только редкая очень.
— Чего они тогда ждут от неё? — пробурчала я, передёргивая плечами.
Всё явственнее подступало желание выбраться из этого белого плена. И, как видно, не у меня одной. Что-то невидимое витало во влажном воздухе, но чувствовали это все. Опытные моряки недовольно покачивали головами, припоминая рассказы о каких-то внезапных тайфунах-убийцах, что возникали ни с того ни с сего посреди моря. Пираты помоложе боялись засады, мол, вот-вот кто-то разглядит покачивающийся фонарь на бизани, и вырвется из ниоткуда ощетинившийся сорока пушками фрегат. Через несколько часов после рассвета по шхуне поползли разговоры, в которых всё чаще слышались слова «русалки», «чудища» и «проклятые воды». Никто из главарей не решался встречаться со мной взглядом.
Туман всё так же висел непроницаемой стеной. После долгого совещания между капитанами, старпомами и штурманами решено было сниматься с якоря. Два паруса — грота-трисель и бизань-трисель — потянули шхуну вперёд. Над парусником повисла тишина. Моряки заняли свои места, готовые в любой момент уводить судно от столкновения. Волны едва слышно шептались под килем, да неустанно звучали голоса, сверяющие курс по компасам. Секунды, минуты растворялись над мглистой округой, но шхуна будто и с места не двинулась.
Я тянулась вперёд, едва не переваливаясь через фальшборт на баке. Вдыхала туман, выдыхала — его же. Конец бушприта исчезал во мгле, словно она ещё больше сжимала свои тиски. Подводные газы, Атлантида, станции инопланетян и бесчисленное множество иных теорий — одна безумнее другой. Я боялась помыслить, какая из них может оказаться хоть отчасти верной. Как вдруг…
Шхуна вырвалась в лазурную бесконечность; внезапно — словно бы вывалилась из заполненной ватой шкатулки. Кристально чистое море множества оттенков далеко на горизонте растворялось в сочном голубом небе без единого облака. Запахло свежестью. Ветер взбил волосы, хлопнул в парусах. Туманная стена осталась за кормой, снимая со всех липкую паутину беспокойного предчувствия. Утреннее солнце щипало глаза, поблёскивало на металле. Не мешкая, поставили топсели, кливера, чтобы быстрее убраться подальше от странного тумана. Мгла словно бы зависла над морем в точно определённом месте, причём очень давно, и равно как сама оставалась недвижимой, так и чудилось, будто внутри неё тоже все замирает, застывает, хладеет.
