«Буревестник» как с цепи сорвался, пожирал морские мили с охотой и проворством, порой закапываясь бушпритом в волны. Ветер крепчал, раздувая паруса и обещая скорое прибытие к земле. Загудели голоса, зажужжали разговоры. Пираты повеселели, я тоже было свободно выдохнула, но, как оказалось, зря. Косые взгляды, перешёптывания за спиной, не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы заподозрить что-то, а затем, прислушавшись, узнать: «Баба беду накликала!». Я лишь закатила глаза и испустила терпеливый выдох: что поделать, признавать собственную неправоту мужчины не спешили. Мудрость женщины как раз и состояла в умении «не замечать» тех моментов, что вредили их самолюбию. И, пожалуй, это был тот редкий случай, когда быть правой совсем не хотелось. Окончательно разногласия примирил запоздалый завтрак и тщательно вымеренная порция рома — в качестве профилактики цинги.
Шхуна мчалась вперёд на всех парусах, и можно было вновь посиживать на планшире, свесив ноги меж вант, и воображать чувство полёта. Миссис Тёрнер присоединилась ко мне после обсуждения «туманного инцидента» с капитанами.
— Не верю, что говорю это, но я чувствовала бы себя спокойнее, будь мы на борту «Летучего Голландца», — улыбнулась я. Дрогнувшие книзу уголки губ говорили, что Элизабет моего мнения не разделяет. Нужно было как-то разрядить ситуацию. — Тебе такое привычнее, наверное, после путешествия на Край Света? До сих пор поражаюсь, как вы решились…
Лучшего в голову не пришло, да к тому же я прекрасно знала ответ. И сама точно так же сорвалась бы без раздумий, чтобы вытащить Джека. Забавно, конечно, но тогда никто не спасал кэпа ради самого кэпа.
— Это было необходимо, — нехотя отозвалась Элизабет. Я согласно кивнула, удерживаясь от замечания. — Хотя, признаюсь, наверное, это было опрометчиво, — снисходительно добавила она.
Я улыбнулась.
— По-пиратски отчаянно и дерзко, как по мне.
Тёрнер неоднозначно качнула головой. Разговор не клеился, какую бы тему мы ни пытались затронуть. Метающийся взгляд, частое передёргивание плеч, едва уловимое глазу напряжение в фигуре — даже без этого я буквально нутром чуяла то неосязаемое, что мне самой не давало покоя, как бы безмятежно я ни выглядела со стороны.
— Ты тоже это чувствуешь? — Элизабет резко обернулась. — Как будто камень, — призналась я, кладя ладонь на грудь, — не даёт вдохнуть.
— Ты выглядишь спокойной, — заметила пиратка.
— Выгляжу, — поправила я.
— Бермудский треугольник… Ты много об этом знаешь? — поинтересовалась она.
Я виновато вздохнула.
— Увы. А то, что знаю, при всех допущениях, кажется уж слишком надуманным. Что-то в нём есть, я уверена. Туман… Всё не просто так.
В ответ из кубрика вырвался нестройный гогот: от утренних страхов пираты не замедлили избавиться. «Толстокожие», закалённые бурями и сражениями моряки всякие предчувствия, намёки интуиции просто не брали в расчёт. Они привыкли ковать судьбу собственными руками, а признавать влияние неких ментальных помех, очевидно, было сродни проявлению слабости и трусости. К счастью, ни я, ни Элизабет не собирались затыкать внутренний голос, ибо на судне, когда все слепы, хоть кто-то должен оставаться зрячим. Делиться с мужчинами неоднозначными предчувствиями было необязательно, но прислушиваться к ним — необходимо.
На следующий день мы угодили в полосу штиля. К вечеру ветер вовсе стих, разогнав облачную дымку и оставив на ночь кристально чистый небосвод. «Буревестник» увяз в темно-сапфировых водах и беспомощно поскрипывал старыми досками. Паруса безжизненно повисли, как дряблая кожа на старушечьем лице. От былого задора и рвения, с каким шхуна неслась по волнам ещё вчера, сегодня осталось лишь блеклое воспоминание. Судно ссыхалось под жарким солнцем. Наспех положенная краска на палубе трескалась, откалывалась, оголяя корабельные шрамы. Шхуна вновь превращалась в «Сбитую чайку», доживающую последние деньки, и находиться на её борту становилось невыносимо. Но как бы я ни относилась к судну, деться с него было некуда. Путешествие затягивалось, расчёты не оправдались, до неизвестного острова осталось преодолеть неизвестное множество миль. И вроде бы я запаслась терпением, даже нашла способ не кривить губы, заходя в кают-компанию, но ветер исчез, обрекая нас всех на безвременное ожидание чуда. Запасы еды и воды не были безграничны: в первый день штиля паек урезали на четверть, к концу третьего дня — на треть. Бочки с водой превратились в священные сосуды: глядя на то, как они медленно пустеют, каждый мысленно молился о спасении. Но кругом не было ничего: лишь два полотна разных оттенков синего и судно — словно булавка на одном из них.
