Бойль настороже вытянулся во весь рост у самой решётки, разве что уши торчком не стояли. Сквозь шум джунглей долетали отзвуки мужских голосов. Первым у пустыря перед «камерами» объявился плечистый, разрисованный жёлтыми узорами туземец с копьём в руке и длинной узкой дудкой за спиной. За ним следом покорно шагали пираты. У меня внутри всё перевернулось в радостном сальто при виде хмурой физиономии боцмана Бэтча. Мельком в памяти пронеслись его вечные споры по утрам с Барто. Затем радость померкла. Моряков было всего четверо, и в их угрюмых усталых лицах читалась сдерживаемая злость, а не обещание скорого освобождения. Бойль принялся задорно покрикивать, подпрыгивая, как мартышка. Туземец во главе отряда не обратил на это никакого внимания, зато моряки, вереницей шагающие след в след и явно разглядевшие нас, молча тянули шеи, словно гуси. Безрадостную молчаливую процессию замыкали двое охранников.
Первым голос подал изрядно помятый и хромоногий Билли Ки — уже после того, как захлопнулись решётки соседней клетки, и аборигены скрылись в зарослях.
— Мы уж вас похоронили, — хмыкнул пират.
Глаза запекло от непрошенных слез. Глубокий вдох, и я осторожно, скрывая испуг в голосе, спросила:
— Где остальные? — Билли нервно дёрнул плечами и уселся на землю: рана на его ноге всё ещё кровила. Никто не торопился отвечать, и каждая секунда молчания казалась мне подобной очередному ножу, что воткнули в спину. «Никакая правда не может быть хуже неизвестности». — Да говорите уже! — взмолилась я.
— А чего говорить, мисс? — подал голос боцман. — Мы сами не больше вашего…
— Эй, Кин, — вклинился Бойль, — а капитан-то ваш где? Не видал я его на берегу.
Ошин Кин, матрос такелажной команды, большую часть времени походил на недозрелую морковь: кожа у него была рыжеватая, а на голове пучком торчали волосы сумбурного оттенка, точно кто-то пролил белую краску на непросохшую зелёную. Сидя в дальнем углу клетки со сморщенным лицом, моряк не сразу откликнулся на своё имя. Во взгляде его мгновенно почувствовалось нескрываемое презрение.
— Ушёл, наверное, — нехотя отозвался он. — И с ним, похоже, ещё двое.
— А что, станут они нас искать? — с надеждой поинтересовался Бойль.
Кин ответил сиплой усмешкой.
— Сдались мы им, как же, — подытожил мистер Бэтч.
У меня в душе всё покрывалось мрачным холодом от дыхания самых тёмных предположений, окрепших от осознания, что Барбосса и двое матросов могут стать единственной надеждой на спасение.
— Где остальные? — вкрадчиво повторила я. Бэтч поднял на меня взгляд. — Барто? Джек?
— Не знаю, мисс. Когда мы пришли в деревню, Барто они увели первым. Потом, час спустя, пришли за Воробьём. Не знаю, что эти дикари хотели от них и что сделали, да только не вернулся никто. Потом нас сюда привели. К вечеру поесть дали, а вчера с рассветом повели на поле, работать заставили. Мы ничего не знаем, кроме этих клеток, тропинки и чёртовых стеблей, от которых кожа огнём горит, будто в адский котёл по локоть сунул.
— Ясно, — бесстрастно прозвучал голос. — А… Джеймс?
Боцман опустил голову, пряча глаза. Несколько минут я просидела в задумчивом молчании, пока мозг, оценивая наши шансы на выживание и возможности на побег, взвешивал все за и против.
— Надо бежать, — кивнула я головой, — как можно быстрее.
— Бежать? — эхом отозвался Билли Ки. — Флойд вон попытался, чуть без головы не остался.
Брови сложились дугой недоверия. Я отклонилась в сторону, требовательным взглядом впиваясь во Флойда, собрата Билли по команде.
— Ловушки у них тут везде, — пояснил он наконец, почёсывая шею. — Кругом деревни. Так что, мисс, сбежать только на тот свет получится, — добавил Флойд с издёвкой.
Куда больше его тона меня лихорадило от злобного смирения пиратов. Эти люди не привыкли так просто сдаваться, не в их это натуре, и тогда в их душах, как и у меня, кипел огонь. Разница были лишь в том, что я не могла и даже не пыталась обуздать это пламя, ибо искренне верила, что в противном случае потону в омуте бездействия в ожидании чуда и спасителей на белых конях. Да и откуда скакунам здесь взяться? О побеге никто не раздумывал всерьёз, а надежды на капитана Воробья как на профессионального парламентёра едва не подняли на смех. Споры прекратились, и тогда я впервые за пребывание на этом острове почувствовала себя по-настоящему одинокой. И беспомощной. Два самых нежелательных чувства, когда ты силишься выступить один против всего мира или против того, что окрестили «объективной реальностью». Часть меня церемонно облачалась в траурный наряд, желая показать «всё как есть» той другой мне, что никак не хотела мириться с возможными потерями. И я сопротивлялась всем мрачным догадкам и мыслям — отчаянно и пока что успешно. Я просто не имела права признать, что уже поздно спасать кого-нибудь, кроме себя.
