На рассвете следующего дня за нами пришли четверо охранников. «Бывалые пленники» посоветовали следовать их примеру и ничего не предпринимать, ибо дороже выйдет, потому мы с Бойлем покорно покинули камеры. Нас провели по узкой тропе, к которой вплотную подступал буйный дикий лес, и затем взгляду предстало огромное поле с идеально ровными рядами какой-то растительности, отдалённо напоминающей гибрид сахарного тростника и камыша. Один из аборигенов указал на грубо плетёные корзины. «Забавно, — подумала я, направляясь следом за Билли Ки по узкому междурядью, — аборигены затерянных островов держат в рабстве европейцев». Но уже через полчаса всякие нотки иронии наглухо смолкли. Задание было одно: снимать с растений верхние листья и складывать в корзину. Никакого инвентаря не выдали. Собиравшийся на листьях и стеблях сок пёк кожу, от запаха слезились глаза, но стоило оторваться от работы, в спину прилетало: «Хой!», и тут же приходилось возвращаться к занятию, чтобы следом не прилетело копьё. Трижды приходили две женщины с нескладными фигурами и приносили еду — ужасную на вкус, похожую на крем-суп из насекомых, но сытную. Вместо воды давали жевать листья, после которых язык болтался безвольным помелом. И, пожалуй, разговаривать в таком состоянии было единственным доступным развлечением: смех отвлекал от постоянного жжения ладоней. Зато местные отличались стоическим молчанием, и, даже когда я сделала попытку их развеселить, на каменных лицах не дрогнул ни один мускул. К концу дня я устала настолько, что не заметила, как нас пригнали обратно в клетки и предложили ужин — из одинокого цитруса.
Ночью того же дня мы все подскочили от дрожания земли.
— Будь мы в Древнем Риме, я бы сказал, что это конница, — блеснул неожиданным знанием Ошин Кин.
— Мы спим на склоне вулкана. Это не конница, а землетрясение, — позанудствовала я.
— Плохой знак, — однозначно рассудили пираты.
Больше за всё время толчки не повторялись. Собственно, вскоре я потеряла счёт этому времени. Один день в точности копировал другой, повторялся снова и снова. Единственное отличие было в том, что в ладонях перестала чувствоваться боль. Как и всё остальное, словно токсичный сок выжег рецепторы. Под влиянием чужеродной еды и едкого запаха что-то произошло с голосовыми связками, и теперь я звучала с той хрипотцой, что свойственна некоторым дамам с …цатилетним стажем курения. А вот закалённые солёными ветрами голоса пиратов звучали по-прежнему. Молоко за вредность, конечно, никто не давал. По крайней мере, стало ясно, для чего туземцы «берегли» нас — рабов не жалко.
Перед глазами мелькали одни и те же лица, что встречали утром и провожали на закате. Лица равнодушные, молчаливые и абсолютно закрытые для контакта, как бы мы ни пытались. В те редкие минуты, ещё в начале «рабской карьеры», когда мозг пыхтел во весь опор, я долго размышляла об острове и его жителях. Они никак не ассоциировались у меня с дикарями, хотя их уклад, конечно, был далёк от цивилизованного в нашем понимании. Их жилища, одежда, именно одежда, а не куски пальмовых листьев в случайных местах, поведение и — пусть не равнодушие, но какое-то чрезмерное спокойствие по отношению к нам, пришельцам. Даже закралась мысль, что для них мы не такие странные, потому что не первые гости острова, а значит, возможно, где-то поблизости есть другие люди, чуть более гуманные и цивилизованные.
С каждым днём разговоров становилось всё меньше. Молчание удручало, но от бесед, что всё чаще сводились к поминанию славных вечеров на борту корабля, становилось только больнее. Каждый закрывался в своей собственной клетке, будто одной древесной камеры было уже недостаточно, потому что в её стенах слишком громко молчалось о своём. И вроде бы нас никто не пытался съесть, жить можно было, оттого для большинства необходимость поскорее сделать ноги трансформировалась в желание, что постоянно жило в душе, но не навязывалось. Для меня же побег стал идеей фикс. Срывая очередной ядовитый росток, я раз за разом представляла жуткую картину: как тело растворяется в токсичном соке, словно в серной кислоте. Попахивало безумием, но никто не мог гарантировать, что такого не случится. Меня пугала апатия, что наваливалась каждый раз после изнуряющего рабочего дня, и я накручивала себя, заставляла вспоминать всех, кто дорог, кто остался по ту сторону решётки, чьё существование не даёт окаменеть сердцу. Вечерами, лёжа на земле в кромешной темноте, я раз за разом через силу, через боль прокручивала в голове свой собственный ужастик: утро на пляже, где я не смогла помочь Джеймсу, и привидевшуюся битву на пустыре у обрыва, где Джек погиб от моей руки. И если от страха перед неизвестностью, перед возможностью сгинуть на безымянном островке порой холодела кровь, то от этих картин — закипала. И тогда искушение погрузиться в прострацию и просто существовать отступало.
