Процессия вышла в центр и приостановилась около нас, точно для оценки. Я фыркнула и глянула на Барто в тщетной надежде получить хоть какой-то намёк, но бывалый пират с молчаливым любопытством пожирал взглядом разрисованных барышень. Я неоднозначно хмыкнула, задев краем глаза ещё двоих пленников, и обернулась к удаляющимся жрицам. И тут же взгляд со скоростью молнии метнулся обратно. Я даже забыла, как дышать. Всё происходящее, жизненно важное или просто объективно существующее, приобрело аморфность, размытость и утратило своё значение, уступило фокус двум устало сгорбившимся фигурам, неуклюже ковыляющим к костру в сопровождении четырёх охранников. Глаза щипало, а я боялась моргнуть.
— Эй, эй, гляди, — зашипели по сторонам, — это ж капитан…
Душа требовала кричать во всё горло, а на деле только медленно отъехала челюсть в беззвучном восклицании. «Это реальность!» — ликующе забилась мысль. Взгляд, как мне казалось, пылающий, точно лазер, намертво застыл на Джеймсе. Этот взгляд и кричал, и рыдал, и смеялся, и молил — чтобы Уитлокк поднял голову, чтобы увидел меня. Но Феникс упорно глядел под ноги и, казалось, в принципе не обращал внимания на весь перформанс. Кто-то из пиратов не удержался от приветственного крика. Джеймс тряхнул головой, повёл глазами куда-то влево, в гущу толпы, и только потом его взгляд обратился к нам. Уитлокк замер. Я почувствовала, будто что-то взорвалось внутри, что-то наподобие склада с фейерверком, из распахнутых глаз неподвластным потоком струились слезы — тихие, спокойные, вызванные не плачем, а нахлынувшим умиротворением. Со стороны зрелище выглядело сомнительно: беззвучно рыдающая на коленях девица потрёпанной наружности, с огромными глазами и раскрытым ртом, но при всём желании я просто не могла двинуться. Я будто провалилась в дыру, где нет ни времени, ни пространства, ни меня самой, а только бурлящий хаос чувств. Прошло секунд пятнадцать, и сработал триггер. Джеймс бросился ко мне, с неистовой силой раскидывая охранников. Я попыталась подняться, но тело всё ещё млело под счастливым наркозом, и вышло что-то забавное и неуклюжее. Впрочем, в моих стараниях не было надобности. Уитлокк подлетел, с лёгкостью подхватывая меня с земли, и заключил в объятья — крепкие и нежные. Как фарфоровую куклу. Наружу пробился смех, и я закрыла рот ладонями, давясь радостью. Вряд ли в те мгновения кого-то из нас заботили не то что вопросы приличия, но даже попытка туземцев устроить важное ритуальное событие. Всё это было вне. Я запрокинула голову, и небо с лёгкой дымкой показалось столь близким, что можно дотянуться рукой. И всё-таки радость была недолгой. Не прошло и минуты, подошвы сапог коснулись земли. Я впервые взглянула Джеймсу в лицо. На губах сверкала улыбка, аж щеки немели.
— Борода, вот, значит, как? — усмехнулась я.
Уитлокк же глядел на меня с волнением владельца той самой фарфоровой куклы, на которой он нашёл глубокую трещину. «Но ведь это неважно, всё неважно, — затараторила я мысленно, — живы, мы живы, это главное, важное, единственное». Случайно на глаза попалась умилённая физиономия старика Барто, а чуть впереди него практически непроницаемое лицо вождя с лёгким оттенком всезнающей улыбки. Джеймс так и не успел мне ничего ответить: явились блюстители порядка и грубо увели его на положенное место.
— А меня, значит, дорогуша, обнять не хочешь? — прозвучало, как шокером ударило. Я резко обернулась направо. Джек испепелял меня ревнивым взглядом, и я не могла ручаться ни за его искренность, ни за наигранность. — Похоже, ты живая. — Кэп склонил голову набок, карие глаза изучали меня сквозь задумчивый прищур.
Я отвела взгляд и пробурчала, пытаясь заткнуть дрожь в голосе:
— Это звучит так часто и удивлённо, будто все ожидали иного.
— У тебя были все шансы, — кивнул Воробей, подчиняясь приказу стать на колени, — после отравленного дротика.
Рука непроизвольно коснулась места укола на шее: «чёрные вены» всё ещё не сошли. Мозаика начинала собираться: оказалось забавным найти свою уникальность в неспособности отдать концы от убивающего дротика. И, конечно, не свернуть шею тоже умудриться надо было, но это ведь уже и не так впечатляет. Что могло меня спасти? Удача? Выветрившийся яд? Значимость в хитросплетениях нитей судьбы? Или прививка от оспы? Неудавшаяся смерть превратила меня в уникальный для туземцев экземпляр, к которому прикасаться или опасно, или греховно, оттого тот несчастный лишился руки — притом с абсолютной покорностью! Неприкасаемая? Знать бы, в каком смысле: драгоценная или прокажённая?
