Ещё одна царапина на планшире. Корабль стерпит. Шрамы — дело житейское, хоть и не все зарастают окончательно. Ярость тлела раскалёнными углями, но уже не мешала мыслить холодно, растворяясь взглядом в ночной темноте. Я оказалась в светлой и просторной каюте «Призрачного Странника», бросившего якорь у острова Песо. Как много деталей было тогда упущено? Не сосчитать. Астор Деруа, раскинувшийся в капитанском кресле, не походил на человека, способного накинуть уздечки на шею не самым последним пиратам. Холодные серые глаза — словно стекляшки, на круглом лице с зауженным подбородком, как у куклы, бездушные и непроницаемые — тогда лишь вскользь глянули на меня. Его слова говорили куда больше. И шрам на шее — достаточно свежий, чтобы связать его с бунтом на «Страннике». Невозмутимость, с которой Деруа встречал нас в некогда своей каюте, спокойствие, с которым он общался с некогда своим подчинённым, красочно иллюстрировали древний алгоритм — месть подаётся холодной. Он абсолютно точно знал, за какие ниточки благородной души Уитлокка дёргать, хоть их цена и была высока. Блефовал ли француз или нет, угрожая благоденствию Тортуги, поставить мою жизнь на кон оказалось выгоднее и проще. Но неужто он сумел догадаться обо всём за несколько минут переговоров?..
От запоздалых, но необходимых раздумий меня оторвал показавший далеко за левым бортом «Летучего Голландца» мерцающий огонёк. «Этого только не хватало», — обеспокоенно выдохнула я. Жёлтая точка пару раз блеснула и исчезла. Взбудораженный взгляд засуетился среди непроглядной ночной темноты. Пусть теперь я была на борту не хлипкой шхуны, а мощного галеона, встречаться ещё раз с призраком «Нуэстры Сеньоры д’Авила» или какого-нибудь иного корабля совершенно не хотелось.
Удушающая злость вновь подобралась к горлу. Заскрипели зубы, я с размаху воткнула кинжал в доски. Затем снова и снова, наслаждаясь тем, как лезвие кромсает старое дерево. Я чувствовала себя преданной, униженной, будто каждый, кто был в той каморке, кто наблюдал мою наивную оторопь, плюнул в спину, снисходительно усмехнулся и, снизойдя, вытер об меня ноги. Как назло, вспоминалось всё то, что должно было свидетельствовать в пользу доверия, оттого внутри жгло сильнее от осознания, каким искажённым это всё было на самом деле, что, по сути, оно было ничем. Стремление к их успехам, равнение на их идеалы… Они считали меня никчёмной, легкомысленной, безнадёжной и бесполезной, оттого долго бы тосковать не стали. Считали слабой, а потому — недостойной правды. И из-за чего? Из-за человечности? Отсутствия необходимого равнодушия? Быть может, в этом крылась доля истины, но кипящая злость помогала мыслить не хуже искомого хладнокровия. У меня в груди чернела дыра — едва ли не осязаемая — из-за того, что сделала я и что совершили другие. И теперь я не собиралась беспечно полагаться на кого-либо, чтобы помочь заживить эту рану.
— Вижу, не спится.
Я вздрогнула и резко обернулась. Элизабет Тёрнер, осторожно приблизившаяся со спины, сочувственно улыбнулась.
— Много вопросов, — качнула я головой. — Слишком много вопросов.
Она понимающе кивнула.
— Обычное состояние, когда имеешь дело с пиратами. Особенно такими.
— Пираты — такие же люди. Ведут грязные игры, как и законопослушные граждане, подданные. Что же, теперь каждого интригана именовать пиратом? — усомнилась я. — И не все пираты достаточно умны, чтобы умело плести интриги.
Элизабет негромко рассмеялась.
— И всё же твоя вера в благородное пиратство продержалась дольше, чем моя, — заметила она.
— Да уж, — хмыкнула я, — благородством тут и не пахнет, забивает стойкий аромат эгоизма.
Королева пиратов, одетая, как не бедствующий, но скромный моряк, слегка перегнулась через борт и глубоко вдохнула морскую ночь. За время путешествия к Треугольнику мы с ней успели сблизиться, пусть и не больше, чем подруги по «работе». На борту «Буревестника» сложно было держать дистанцию, а в женском обществе чувствовалось понимание и возможность довериться друг другу — в известных границах. Сейчас же родственность душ была позабыта, и никто не торопился откровенничать, а искать особый ключик к Тёрнер, которая не отличалась простотой и наивностью, не было ни времени, ни желания.
— Так ты винишь себя? — ровно спросила я. Элизабет резко обернулась ко мне с живописным непониманием на лице. — Из-за того, что сердце Уилла в руках француза?
Я внимательно следила за каждым проблеском эмоций на лице собеседницы. Она замешкалась, моргнула несколько раз, рассеяно кивнула и, на мгновение поджав губы, ответила, опуская глаза:
— Да… Я… Как ты догадалась? Джек сказал? — быстро спросила она.
