Смерть Сцевина удивляет Тацита, поскольку сенатор, по общему признанию, смело отправился в объятия смерти, несмотря на то что вел довольно изнеженный образ жизни[1304]. Также весьма достойно (по представлениям Тацита) умерла и вольноотпущенница Эпихарида. Ее самоубийство после жестоких пыток Тацит оценивает как образец мужества и решимости[1305]. Благородно повел себя и трибун Гавий Сильван. Его даже оправдали, но он все же предпочел покончить с собой. Возможно, Сильвана мучили угрызения совести после того, как он стал соучастником самоубийства Сенеки. Примечательно выступление преторианского трибуна Субрия Флава. После долгих запирательств он, наконец, перешел в наступление и заявил Нерону о своих мотивах. Возможно, это были слова Тацита: его ненависть к Нерону возникла, говорит Флав, когда тот превратился в убийцу матери, убийцу жены, возничего, актера и поджигателя[1306]. Таков полный перечень: пять преступлений, одно хуже другого в глазах многих хулителей Нерона. Однако в 65 году Флав не мог с уверенностью говорить о поджоге – Тацит был куда увереннее 40 лет спустя[1307]. Кассий Дион описывает эту сцену почти идентично. Разница лишь в том, что Флав обвиняет Нерона только в игре на лире и управлении колесницей, как будто это действительно самые ужасные пороки императора[1308].
Несмотря на то что Тацит сильно переформулировал события заговора Пизона в литературном плане, это событие, несомненно, стало серьезным поворотным моментом в истории принципата Нерона. В результате прямой конфронтации с императором одним махом были казнены 18 сенаторов и всадников, а еще 13 отправлены в ссылку. Все меньше сенаторов находили аргументы в пользу Нерона, хотя, несомненно, были и те, кому это удавалось. Вероятно, именно в этих кругах зародилась традиция возносить благодарственные молитвы богам и почитать память Нерона. Богиня Салюс[1309], олицетворявшая государственное (то есть императорское) благополучие, получила новый храм[1310]. В ряду подобных мер было переименование месяца
Тем временем круг людей, которые поддерживали Нерона в Риме, стремительно сужался. Принцепсу было ясно, на кого он еще может положиться, а на кого – уже нет. Возникла ситуация фундаментального недоверия. В отношениях между императором и сенатом это чувство оставалось определяющим вплоть до конца правления Нерона, тем более что новые казни в последующие годы обострили отношения еще сильнее.
Сразу после разгрома заговора Пизона Нерону ничего не оставалось, кроме как вновь изумить своих сограждан и выставить себя нелепым антиимператором. Во всяком случае, именно так это видит Тацит, когда рассказывает о следующем представлении, которое состоялось летом 65 года: пришло время новых Нероний[1313].
