Раздача зерна римскому плебсу завершила все эти мероприятия и создала Нерону благоприятный имидж среди тех жителей столицы, которые реже контактировали с золотыми и серебряными монетами. Преторианцы, важность которых для безопасности императорской семьи и Клавдий, и Агриппина слишком хорошо осознавали благодаря собственному опыту, были привлечены на правильную сторону щедрым денежным подарком от имени Нерона[377]. На денариях, выпущенных по этому случаю, была изображена Агриппина Августа в венке богини плодородия Цереры на аверсе и Нерон на реверсе[378]. Изображение предполагаемого преемника и его матери на одной монете также было в новинку[379]. Впоследствии преторианцам была предоставлена дополнительная сцена – Нерон устроил им помпезное шествие по городу. Сам он демонстративно шел впереди со щитом в руке и таким образом символически представлялся военачальником[380].
Последовательность, с которой Клавдий с помощью титулов и почестей делал Нерона наследником престола, поражает. Здесь очевидно большое влияние Агриппины, однако Клавдий наверняка и сам видел определенные задатки в Нероне. Тот факт, что император сначала обручил того, кого считал безнадежным тунеядцем, со своей дочерью, затем усыновил его, а теперь даже приблизил к императорскому трону, кажется весьма неправдоподобным – при условии, что Клавдий обладал здравомыслием, в котором, по крайней мере, в годы его правления никто не думал сомневаться[381].
Однако даже впечатляющая совокупность мер не обязательно указывает на то, что Клавдий согласился бы задвинуть своего родного сына Британника. В ретроспективе и с учетом известных событий эти шаги, скорее всего, выглядят как жесткая маргинализация Британника, предпринятая Агриппиной с намерением возвести на престол собственного сына Нерона. Однако на монетах, особенно провинциальных, сыновья императора Нерон и Британник часто изображались вместе, без какого-либо распределения ролей – даже после того, как Нерон надел
В Риме долго говорили о цирковых зрелищах, проводившихся в то время от имени Нерона, в контекст которых, возможно, входило и упомянутое шествие преторианцев[384]. Толпа в цирке с трепетом ожидала кровавого[385] зрелища, ряды были заполнены до отказа. Вероятно, Агриппина планировала воспользоваться этими декорациями: будущее положение ее сына необходимо продемонстрировать через его облачение. И контраст был поразительным. Ликующий народ приветствовал молодого Нерона, который, подобно победоносному полководцу, вошел в императорскую ложу в одеянии триумфатора. Рядом с ним стоял Британник, едва заметный в своей скромной детской тоге[386]. А тот факт, что Нерон в силу своих проконсульских полномочий имел право носить
Какой бы проигрышной ни казалась в такие моменты роль Британника, усилия Агриппины следовали заранее установленным правилам игры. У Нерона был шанс, только если он получит одобрение общественности, а в системе признания, существовавшей в Римской империи, оно было необходимо, даже если бы Британник не составлял ему конкуренцию.
Однако Агриппина на самом деле ничего не оставила на волю случая. Ей приходилось опасаться, что маятник в любой момент мог снова качнуться в сторону родного сына Клавдия. Таким образом, она изолировала несчастного Британника даже от его ближайшего окружения, вплоть до придворных. Офицеры, воспитатели и вольноотпущенники, выразившие сожаление по поводу судьбы родного сына императора, были отправлены в ссылку или уволены под нажимом Агриппины (что стало со скворцом и соловьями – неизвестно). Агриппина нашла поддержку у тех, кто запятнал свои руки убийством Мессалины, матери Британника. Для них было важно избежать риска мести со стороны родного сына императора. И лучший способ это сделать – не дать ему получить власть и влияние.
Ощущение практически полной беспомощности создает и эпизод, описанный Тацитом, в котором Британник, как говорят, вскоре после усыновления Нерона Клавдием сопротивлялся новым семейным обстоятельствам. В одном из споров Британник, сознательно игнорируя необратимую ситуацию, назвал своего теперь уже сводного брата по имени, данном тому при рождении – Домиций. Из уст истинного Клавдия это имя звучало как нечто заурядное и ниже его статуса.
