— Алитир, — он протянул руку актеру, — и ты, Паммен. Да, вы замечательно пели. Только не скромничай, Паммен. Когда вижу тебя, думаю об ожидающей меня впереди долгой, честной, наполненной борьбой жизни благородного артиста. Венки принадлежат вам всем. Меня, несомненно, исключат из конкурса. Примите лавры за ваше искусство. — И он раздал актерам по венку. — Все мое принадлежит вам. И сердце тоже.
Со сцены пришли глашатаи сообщить, что после выступления императора судьи объявили перерыв, не сочтя возможным выпускать сразу другого певца, и удалились на совещание.
Нерон растерянно смотрел в пространство. Он думал о наихудшем исходе. Его, конечно, выставят на позор, из-за ошибок навсегда запретят публичные выступления, и, вопреки очевидности, он так живо представил себе это, что хотел уже отказаться от участия в состязании. Конкуренции Паммена он не боялся, тот не в счет. Алитир слишком молод и в прошлом году, говорят, уже получил премию. Только Парис представляет опасность, но неизвестно, хорошо ли он пел. Парис утверждает, что плохо, у него неудачный день. Чтобы немного успокоиться, император пытался шутить, перескакивая с одного на другое. Потом, переходя от сомнения к надежде, он сидел целый час между Парисом и Поппеей, страдая от головокружения, против которого принимал меры не отлучавшийся ни на минуту Андромах. Наконец его известили о решении судей.
Оно гласило, что по воле народа Нерону следует выступить еще раз, ибо столь большого артиста нельзя оценить по одному номеру, а судьи стремятся вынести непогрешимый, справедливый, беспристрастный приговор. Нерон снова оделся, что заняло немало времени, и поскольку никто из актеров до сих пор не вышел на сцену, публика находилась в растерянности.
Близилась полночь. Многих клонило ко сну, всем хотелось домой, но двери были заперты, — солдаты получили приказ никого не выпускать.
Император надел широкий розовый плащ, сапоги с высокими голенищами, закрывавшими бедра. Двигался он уже непринужденней; направляясь на сцену, низко поклонился судьям, во время пения не сводил с них глаз. Он исполнил подряд все свои произведения — «Агамемнона», «Стреловержца Аполлона», «Дафниса и Хлою», неизменно сопровождаемые аплодисментами. Хлопальщики по-прежнему не щадили сил, но потом, как ни старались Бурр и другие надсмотрщики, немного сдали, конечно. Рукоплескания не были такими слаженными, как раньше; грохочущая громом буря сменилась ливнем, который сначала хлестал, потом приутих, и наконец стал накрапывать дождик. Теперь Нерон сам мановением руки прекращал аплодисменты. Они не особенно его трогали. Все внимание его было сосредоточено на стихах, которые он декламировал, не дожидаясь просьбы публики. Император вошел во вкус.
Через час он попросил сделать перерыв, но, учитывая правила состязания, не ушел со сцены, а, приказав подать ужин, тут же поел. Подкрепившись, он продолжал неутомимо декламировать и после полуночи. Никто не знал, будет ли этому конец. Просвещенные старые патриции, в молодости учившиеся в Афинах, вслух возмущались затянувшимся до бесконечности выступлением. Подобное возможно только здесь, в этом жалком Риме, говорили они.
Скучали все: и те, кто всерьез принимал игру Нерона, и те, кто с самого начала смеялся над ним. Люди впали в тоску и отчаяние. Иногда казалось, что представление вот-вот кончится, но тут следовала новая песня. Не оставалось ничего другого, как предаваться скуке, серой, обволакивающей скуке.
Сидевший в первом ряду Веспасиан вздремнул. Небольшая, высохшая голова его склонилась к плечу, рот открылся. Ему снилось, что декламация кончилась и он, вернувшись домой, лежит на своей удобной кровати. Вдруг от грубого толчка он проснулся. Обступив Веспасиана, два преторианца поволокли его к двери. Повели по коридору в уборную, служившую на этот раз караульной. Центурион допросил полководца, установил его личность, потом, пригрозив, отпустил лишь из уважения к его преклонным годам.
Весть об этом разнеслась по залу, и зрители стали дрожать от страха, как бы им тоже не уснуть. Они просили соседей ущипнуть их за руку, если начнут клевать носом. Таращили слипающиеся глаза. Одна женщина родила ребенка. Некоторые от духоты падали в обморок. Солдаты выносили их на носилках. Теперь те, кто был посмелей и хотел непременно попасть домой, бесстыдно ложились на пол; вытянувшись, застывали, как мертвые, и их тоже выносили из зала. Театр напоминал осажденный город.
Но Лукан, Менекрат и Антистий не скучали. Наверху, на головокружительной высоте, они развлекались вовсю; после каждой строки переглядывались с тайным взаимопониманием. Лукан не жалел, что с риском для жизни сбежал из ссылки: потеха стоила того. До одурения бил он в ладоши, охрип от крика. И когда император раскланялся, исполнив последнюю песню, Лукан остался неудовлетворен. Он мог бы послушать еще.
