Потом толпа забурлила. Раздались свистки. Полетели камни.
— А это мне, — побледнев, сказала Поппея.
— Нет, мне, — запинаясь, проговорил Нерон.
— Тебе и мне, тем, кто в проигрыше. Погляди, и они хотят проиграть. Явно стараются. Они обе. «Превосходная мать» и «превосходная супруга».
Император опустился на стул.
— Я уезжаю и пришла лишь проститься, — продолжала Поппея. — Но тебе проигрывать нельзя. Ты не можешь допустить, чтобы посягнули на твою жизнь. Не можешь допустить. Октавию тайно переправили сюда. Завтра подыщут ей нового мужа, императора.
Нерон прислушивался к тому, что происходило на улице. Гул затих. Потом преторианцы сообщили, что народ расходится.
Император не отпустил Поппею. Когда опасность миновала, усадил ее подле себя.
— Я предсказывала, знала, — сокрушенно сказала она. — Говорила об этом. Но ты мне не верил.
— На кого могу я положиться? — терзался сомнениями Нерон.
— На меня, — решительно ответила Поппея.
— Если обещаешь...
— Обещаю.
— Больше никогда...
— Больше никогда, — согласилась она.
Император успокоился, взял ее за руку.
— Ты была права, только ты была права, — сказал он, — и только на тебя могу я положиться. Сейчас вижу, — и при виде призраков глаза его округлились, — вижу всех. Если бы я видел лишь тебя, дорогая, мне не причиняло бы боли...
— Что?
— Что я так сильно люблю тебя.
— Почему ты отказываешься от счастья? — строго спросила она. — Почему боишься его? Большого, большого счастья.
Нерон привлек Поппею к себе, склонил ей на плечо свою тяжелую голову.
— Делай со мной, что хочешь, — устало проговорил он и чуть погодя прибавил: — Сегодня же вышлю Октавию. На остров Пандатерия.
На остров Пандатерия, болотистый, с убийственным климатом, ссылали осужденных на казнь, и люди там вскоре погибали.
— А Отон? — спросила Поппея. — Он здесь. Избавь меня от него, — взмолилась она, исступленно прижимаясь к его груди.
Нерон назначил ее мужа наместником Лузитании[31], и тот, торжественно отпраздновав это событие, уехал из Рима.
Дом Антонии с того дня охраняла двойная стража, и Агриппина не смела там пошевельнуться. Вглядываясь в ночь, ждала.
На всякий случай она не расставалась с кинжалом и, как было принято у аристократов, перед едой и после еды принимала противоядие, которое держала в коробочке, спрятанной в потайном карманчике туники, у самого сердца.
«Общество римских кифаредов» прежде занимало всего-навсего две комнаты на втором этаже в доме на Виа Аппиа, и роль его сводилась к тому, чтобы давать приют артистам, желающим обсудить свои дела. Там торговали выгодней, чем где бы то ни было, струнами, каркасами музыкальных инструментов. По вечерам кифареды ужинали в убогой комнатушке, набивали бездонные желудки рубцом и маринованной фасолью, попивали вино и пели. Теперь же «Общество кифаредов» стало самым известным, изысканным местом в Риме. В его распоряжении весь первый и второй этажи, но все равно ему тесно, потому что число членов постоянно растет, здесь, как в настоящем клубе, собирается множество народу, днем и ночью кипит бурная жизнь. Преобразились и его залы. Позолоченные стулья, на диванах горы подушек, вместо старой мебели — статуи; подают здесь горячие блюда, лакомства, все, что земля и море дарят людям. Кифареды научились одеваться изящней, носят модные тоги, им приходится приспосабливаться к новой обстановке, вкусам сенаторов и всадников, все чаще посещающих клуб.
Прежде аристократы и богачи лишь случайно заглядывали сюда по разным поводам, например, разыскивая знакомых. Теперь это их второй дом. Они тоже подражают манерам кифаредов, поэтов и грамматиков. Перебрасываются словами легко, развязно, как поэты, но не гонятся за красотой речи. Один завсегдатай, владелец больших мастерских, по утрам пьет тминную воду, чтобы лицо стало бледным и интересным. Поэты и торговцы постепенно притерлись друг к другу и теперь прекрасно чувствуют себя вместе.
Сейчас, как обычно, у двери на стуле сидит карлик Ватиний. Он тут постоянный гость. Приходит утром и уходит лишь поздней ночью, одним из последних. Он больше не забавляет гостей за столом императора, — теперь забавляют его. Влияния и денег ему не занимать, и он с достоинством, уверенно носит свой горб, обеспечивший ему почет и особое положение в обществе. Приходящие в клуб кланяются прежде всего ему. Перед ним стоит столик, на нем разные блюда, напитки. Ватиний едва прикасается к ним. Он сыт по горло. Подхалимы обхаживают его, просят похлопотать о хорошем местечке, а он от них отмахивается. Голос у него тонкий. Карлик предпочитает слушать, болтать не любит.
