— Что же мне делать? — заплетающимся языком спросил он.
— А, ты все еще думаешь об этом. Не стоит, не бросай ей вызова. Ты любишь мать. Обожаешь. Так твердят кругом. Старые воспоминания. Не мучайся, не терзайся бесплодными мыслями, прими решение. Покорись. Попроси прощения, упади ей в ноги. Может быть, она простит.
— Не будь она моей матерью, я знал бы, что делать, — с тяжелым вздохом сказал Нерон.
— Но она твоя мать. А ты ее сын. И останешься сыном. К чему эта комедия? Меня Агриппина не переносит. Пока жива, будет ненавидеть, и тебя тоже возненавидит из-за меня. Я на ее пути. Если исчезну, все устроится.
— Ничего не могу сделать, — уныло проговорил император.
— Можешь. Помирись с Октавией, верни ее. — Нерон вздрогнул. — Да, верни ее. Или она, или я, — продолжала Поппея и встала, выпрямившись. — Чего ты боишься? Надо взглянуть правде в лицо, половинчатого решения быть не может. Меня и народ не любит. Октавию жалеют, невинную крошку, она, говорят, в изгнании, детскую болезнь перенесла, горлышко у нее болело, а во дворце распутничала с египетскими флейтистами. Ропщут на тебя, что ты жестоко с ней обошелся. От лишений она исхудала, пищит, как котенок. Это и вправду бесчеловечно. Верни ее, позови в Рим. И все начнется сначала. Опять будешь слушать флейтиста. Каждую ночь.
— Замолчи! — закричал Нерон, крепко обвивая ее руками.
Он держал в объятиях, исступленно сжимал маленькое легкое тело Поппеи. Цеплялся за него, как за нечто единственно надежное в этом хаосе.
Они продолжали пить. Когда на белом мраморном столике разлилось красное вино, Поппея, проведя пальцем по лужице, как принято на пирах среди римских женщин, начертила на столе букву. Большую букву «Д».
— Дорифор, твой любовник! — завопил Нерон.
— Дионис, — возразила Поппея, размазывая пятно, — наш бог, бог веселья, любви.
Император грубо оттолкнул ее от себя. Мокрой рукой, с которой стекали капли вина, Поппея ударила его по лицу.
— Бешеная кошка, — бросившись на нее, проворчал Нерон.
Она стояла у колонны в дальнем углу террасы. Защищалась ногтями. Глаза Нерона горели.
— Сумасшедший! — кричала Поппея, и оба шипели, как два рассвирепевших хищных зверя.
Вдруг император расхохотался, Поппея в недоумении посмотрела на него.
— Мне смешно, — задыхаясь от смеха, сказал он, — ведь я могу приказать отрубить тебе голову.
Долго терзали они друг друга. Наконец помирились. Сладострастно вскрикивая, слились в долгом горьком поцелуе, и крайне нервное напряжение сменилось наконец полным расслаблением. Так сидели они, истомленные.
— Утром я уеду, — чуть погодя сказала Поппея и направилась в комнаты.
— И я с тобой, — кинулся за ней Нерон.
Он старался догнать ее, осыпая проклятиями; она отвечала ему тем же.
— Светает, — глухо проговорила она.
Бесплодно прошла ночь, и уже наступило утро. Поднялся ветер. Вода стала отливать свинцовым блеском. Потом небо в подражание воде заволоклось прозрачной, как стекло, пеленой, погнало тучи. Любовники мерзли в легком платье, но, не покидая террасы, следили за рождением бури.
Море, беспомощно беснуясь у подножия виллы, кусало мраморные ступени, поднималось даже на самую верхнюю, осаждало стены. Мутные волны в белой чешуе пены неслись друг за дружкой. Одна из них, добравшись до двери, разбилась в брызги о колонну и ударила по щеке статую сатира, пьяного проказника, который с мехом вина стоял на часах и теперь брезгливо выплевывал изо рта соленую воду. Все пришло в движение. Прогнав сон, Нерон и Поппея сидели на террасе, а им казалось, что в приступе морской болезни они мечутся на корабле.
Император не сводил глаз с моря. На рассвете оно стало похоже на растрепанную гетеру, которая утром, перед тем как причесаться, бушует, косматая и сердитая, с жемчужными серьгами и длинными лохмами синих волос. Она валится на кровать, но, потеряв сон, не может успокоиться, плачет и стонет, с помутившимся сознанием извивается и мечется, как бесплодная женщина, которая ни с того ни с сего начинает биться в схватках, а разрешиться от бремени не способна.
Утром они вместе пустились в путь.
Пейзажи, которые они видели по пути в Байи, не вызывавшие раздражения, как уже сказанные однажды слова, во второй раз промелькнули перед ними. Разговаривать было не о чем. Они лежали, опираясь на локти. Молчали, зевали, молчали.
Доехав до Рима, расстались.
В голове у Нерона сгустился туман. Он понимал, что ничего не выяснил, ничего не уладил и от путешествия — никакого проку.
Прежде всего он пожелал видеть Дорифора.
От любви у императора осталась лишь ревность, как от искусства — лишь гарь честолюбия.
— Что с тобой? — набросился он на Дорифора. — Лицо у тебя жалкое, исхудавшее. И потом, какой же ты писец? Пальцы дрожат. — И он выставил юношу.
Писец ушел убитый, и император смотрел, как, бессильно опустив руки, с поникшей головой брел он по саду.
Потом он пожалел, что так быстро прогнал его, не подвергнув допросу. Послал за ним, но Дорифора уже не было в канцелярии.
