Нерон метался в отчаянии. Перед его глазами непрерывно развертывались позорные, непристойные сцены; тщетно пытался он от них избавиться. Видения упорно преследовали его, и, чтобы умножить свои страдания, сам он выдумывал то одно, то другое. Во всех его фантазиях Поппея и Дорифор неизменно играли главную роль. Казалось, произойди у него на глазах то, чего он так боится, он не испытывал бы такого ужаса.
Поппея оставила его одного, чтобы в нем созрели посеянные ею слова, и ждала результата.
Нерон бросился к матери.
Она жила в доме Антонии, недалеко от дворца. Сосланную императрицу окружали доносчики, и о каждом ее шаге докладывали императору и Сенеке, окончательно лишившему ее власти. Агриппине ничего не оставалось, как ждать лучших времен. У нее тоже были свои доносчики. Встречаясь с людьми императора, они следили друг за другом. Но все старания Агриппины пропадали втуне. После смерти Британика последнюю надежду возлагала она на Октавию: мечтала найти к ней путь, объединившись со сторонниками семьи Клавдия, помирить Нерона с женой и с ее помощью вернуть себе прежнюю власть, но Поппея расстроила эти планы. Сын вышел из-под влияния Агриппины. Она знала, что теперь его уже не остановишь, и желала ему скорейшего падения.
По вечерам у нее собирались женщины и шепотом обсуждали, какие большие перемены произойдут скоро во дворце. Ждут, мол, лишь случая. Но случай все не представлялся.
Приезд Нерона изумил Агриппину. Он приехал к ней без военного эскорта, без оружия, — как прежде, в счастливые дни.
— Мне хочется отдохнуть у тебя, — сказал он и лег на диван.
Агриппина села возле Нерона, обвила руками его голову. Она баюкала сына, любовалась им, плотью от своей плоти. Нежной, всезнающей, искушенной в жизни рукой закрыла ему глаза, чтобы он ничего не видел. Склонившись над ним, пышной грудью заслонила его.
— Сын, мой сын, — приговаривала она.
Нерон разомлел. Он слышал ее обволакивающий голос и на мгновение вспомнил забытый вкус молока, покой, который в минуты опасности нисходит на нас лишь под защитой матери. Агриппина казалась ему огромной, как в детстве ночью, когда он, больной, просил пить. А она вновь узнала сына, кровь от своей крови, ради него зашла она так далеко и, почувствовав в душе всю бессмысленность содеянного, сама ужаснулась.
— Октавия, Октавия! — тихо-тихо молила она. — За что ты сердишься на нее? Только из-за Октавии ты страдаешь. Все в Риме жалеют бедняжку. И сенат старается вернуть ее во дворец. Тогда все бы уладилось, и все мы были бы счастливы.
В крепких объятиях матери Нерон покачивал головой.
Агриппина приковала его к себе. Посадила в лектику, легла рядом, и, как в былые времена, они долго перешептывались. Несколько дней не отпускала его.
Вечером она стояла перед Нероном, внушительная, властная мать, посадившая его на трон. Она нарумянила лицо, спустила на лоб легкие локоны; обнимала, целовала сына. Потом подставила для поцелуя рот и грудь, припала к его ногам со слезами на глазах, не помня себя.
— Верни ее, верни, — просила она.
Нерон насторожился. Словно услышал далекое, знакомое уже эхо. Поппея говорила тоже:
— Верни ее, верни.
Никто не понимал, что происходит во дворце. Император все время разъезжал вместе с матерью, и ее присутствие действовало на него благотворно. Как выздоравливающий после болезни, с улыбкой смотрел он на все и ничего не предпринимал.
Однажды, роясь в книгах, он услышал шум.
По Форуму прошел слух, что Октавию вернули во дворец и тайно поместили в отдаленном флигеле.
Собравшись кучками, люди обсуждали это событие, ожидали перемен. Они направились ко дворцу, чтобы приветствовать императора, помиловавшего супругу, приветствовать императрицу, помилованную супругом; по дороге к ним присоединялись разные любопытные и мятежники. Слившись в одну толпу, двигались они дальше.
Людской поток разбухал, грозя опасностью. Растекался, дробился, низвергал статуи Поппеи и вместо них ставил украшенные венками портреты Октавии.
Нерон с двойственным чувством прислушивался к шуму. Он сам не знал, что сделал, и уже сожалел о том, что сделал. Не ждал ничего хорошего.
Внизу метались преторианцы. Мечами пытались сдержать народ, который, проникнув во дворец, уже несся по широким мраморным ступеням прямо к императору. Вдруг дверь зала отворилась.
Перед Нероном стояла Поппея. Без вуали, с разлохмаченными волосами.
Она бежала, как видно, по улице и, рискуя жизнью, пробралась во дворец сквозь толпу. Поппея тяжело дышала.
Эта преследуемая женщина, — в городе требовали ее смерти, и сейчас она ворвалась сюда в измятом платье, растрепанная, как простая горожанка, — тронула Нерона. После долгой разлуки еще сильней очаровала своей красотой. Добила его.
— Что происходит? — обвиняя, призывая к ответу, строго спросила Поппея.
Нерон с нечистой совестью стоял перед ней.
— Комедия, — ответил он. — На сцену вышел народ. Бунт, мятеж. Вот что происходит.
Доносились звуки музыки. Под окнами играли флейтисты. Бросали цветы.
— Это предназначается ей, — засмеялась Поппея. — Флейтисты теперь поистине могут торжествовать.
