Они ехали сюда в одних конных носилках и, измученные долгой дорогой, неразрешимыми спорами, не раз соединяли уста в не сближавшем их поцелуе.
Теперь хорошо было молчать, смотреть на зеленое, как яблоко, небо, сливавшееся с блеклой водой.
— Мы одни, — прервал молчание Нерон.
— Да, во дворце мы никогда не бываем одни, — сказала Поппея. — Там за нами следят.
— Кто? — спросил император.
— Все. Тебе не кажется, что ты страдал из-за этого? Так любить нельзя. Но ты принял решение. — И она погладила его по руке. Нерон задумался. — Тебя отпустили, не так ли? — Она улыбнулась игриво. — Агриппина. Говорят, без нее ты и шага не можешь ступить.
— Я?
— Да. А теперь ты получил увольнительную. Мальчик, хороший, послушный мальчуган.
Поппея говорила материнским тоном. Она была старше Нерона.
— Не хмуриться. Ты похож на гневного Юпитера. Тебе не к лицу. Ах, посмотрела бы на тебя сейчас мамочка, ей стало бы больно, ты бы очень ее обидел. Я похвалю тебя, не рассердишься? Все дивятся твоей любви к Агриппине, и будущие поэты изобразят, наверно, Нерона как образец сыновней преданности, человека, который всем пожертвовал ради матери. Своим спокойствием и жизнью. Даже троном.
— Неправда.
— Разве она не сидела на троне? Когда приходили послы, раньше тебя садилась на трон она, и они кланялись ей.
— Она давно не живет во дворце. И у нее нет преторианцев.
— Да, но дом Антонии, где она поселилась, теперь уже значит больше, чем твой дворец, — словно наскучив всем, протяжно проговорила Поппея. — Ты, очевидно, не подозреваешь о том. С императором мало кто откровенен. Только те, кому дорог не император, а Нерон. Собственных солдат у нее и в самом деле нет. Но все — ее солдаты. Тайно, невидимыми нитями оплела она весь мир и теперь в своем унижении помыкает окружившими ее людьми. Все, что происходит, совершается ее именем. Трибуны, эдилы, преторы спешат не к тебе, а к ней. Ты знаешь ее упорство и скупость. Рассказывают небылицы о накопленных ею богатствах, а перед золотом все дороги открыты, даже на край света. Ты прогнал Палланта. Вместо него появился десяток других. Ее бойцы — женщины, вездесущие хитрые амазонки и болтливые вестницы — фурии. Поступай, как хочешь, но знай, ты становишься посмешищем. Я все слышу. Тебя уже называют императрицей Нероном, а Агриппину — римским императором.
— Нет.
— Да. Вот погляди на монету. — И она бросила ему золотой. — Здесь твоя мать. А ты на оборотной стороне. С лицом, как у грудного младенца. Ты навеки останешься грудным младенцем. — Нерон рассматривал монету. — Раскрой глаза, — продолжала она. — Когда ты вместе с Пизоном во второй раз стал консулом, она упала в обморок. Не могла этого снести.
— Но что она хочет? — удивленно спросил император.
— Понятия не имею. Да это и неважно. В конце концов, дело вкуса. Если тебя устраивает, оставь все по-прежнему. Власть не всякому к лицу. Некоторым нравится, когда ими играют, как мячиком. У тебя, наверно, другие интересы.
— Я артист, — сказал Нерон. Поппея улыбнулась. — Почему ты улыбаешься?
— Потому что Агриппина избавляет артиста от тягот правления. Но не приходит в восторг от поэта, которому народ аплодирует. Вспомни вечер в театре, когда все пали к твоим ногам. Агриппины там не было, она не соизволила приехать. Дочь Германика божественной крови и слегка стыдится, что сын ее — друг Муз. Ей хотелось бы, чтобы ты оставил поэзию, которая умаляет твое величие, вредит трону. Ее трону.
— Откуда ты знаешь?
— Все знают.
— Когда вернусь в Рим, поговорю с ней, — решительно сказал Нерон, и лицо его стало грозным.
— Но не выводи ее из себя. Поговори спокойно. Резкий тон оскорбит ее. Бедняжка так страдает!
— Из-за чего?
— Из-за Британика. Она очень любила его. В ночь фералий ходила в мавзолей, возложила венок. Лавровый венок.
Было уже поздно. Зеленый лунный свет, мерцая на море, заливал деревья и струился по лицу Поппеи, которое сверкало холодным изумрудным блеском.
Вдали, перебрасываясь мерзкими шутками и гнусными остротами, орали пьяные. Потом наступила тишина. Только стрекотание цикад слышалось в южной ночи.
Принесли лампы, на террасе накрыли стол для ужина. Поппея пошла в комнаты переодеться. Нерон остался один. То, что он услышал, спутанным клубком кружилось перед его глазами, и он не знал, что делать. Мучительно смотрел в пространство, ему хотелось продолжить прерванный разговор, и губы его шевелились. С языка срывалось то «да», то «нет». Наконец вернулась Поппея.
Она надела легкое и свободное платье, через которое просвечивало тело. Наряд этот служил для того, чтобы едва прикрытая нагота стала еще желанней. Непривычной, распутной и странной казалась она в тунике с мелкими цветочками, обычной одежде гетер.
Они приступили к ужину. Но есть не могли. Кусок свинцом застревал в горле. Отодвинули тарелки, стали пить. Один бокал за другим. Поппея много пила, но не пьянела, была трезвой и божественно красивой.
Чтобы свет не мешал, Нерон приказал унести лампы; они говорили впотьмах. Известково-белым блуждающим огоньком мерцала луна. Ее холодный свет освежал лоб императора.
