Или глаз: радостная тайна. Подумать только – заостренные палочки, веточки, рогатки, резинки, стальные перья, шишки, циркули, камни – над глазом, под глазом, рядом. Половина человечества должна бы ослепнуть. А глаза целехоньки, дети вырастают, живут себе. Живут, да еще как: всё видят, и ни минуты покоя от их буйной фантазии.
Поспорил, что спрыгнет со второго этажа на асфальт двора. Ну и сиганул (а как же – пари ведь). Ничего не сломал, а ущемленная кишка сама вернулась на место в горячей ванне, даже без операции обошлось.
Другой держал пари, что успеет перебежать перед трамваем. Не успел. Вагоновожатый в последний момент затормозил, только портфель с книжками переехал. Постовой приводит его, перепуганного. Кто несет ответственность? Я. Кому грозят протоколом за недосмотр? Мне. Потому что я – директор заведения, лицо ответственное.
Или падение с дерева – сто первый случай в моей практике. Потеря сознания, рвота. Даже не сопротивлялся, когда я его в постель укладывал. А вечером удрал через окно.
А этот побился об заклад, что перейдет по болоту на островок. Не потонет – выиграл, не удастся – проиграл. А там, говорят, даже корова утонула. Удалось: вернулся, гусь, чумазый как чертенок, извозюкался по уши.
Один умял десяток огурцов, другой поел сырых грибов, третий наглотался сливовых косточек (не вишневых) – утверждает, что вкусно, всем рекомендует; этот проглотил серебряную монетку в двадцать грошей, а тот – пять грошей и просит вынуть: я ведь доктор, а ему денег жалко… Ты, говорю, не почтовый ящик, а я не почта, бенгальский ты грач!
Или же эпидемия: у этого болит голова, у того – затылок и шея. Уже собираюсь звонить в медицинское управление – менингит, мол. Но с утра захожу в умывалку и вижу: все стоят рядком, подставив голову под струю ледяной воды. Зима лютая, а они тут турнир устроили: кто дольше выдержит. Стою, смотрю, жду… Ноль внимания. Жду, изумленный. Хоть бы хны. Какого черта! Ведь точно знаю – они терпеть не могут мыться. Но тут идут на рекорд: кто дольше выдержит. Я как заору: «Лопухи дарданелльские!» Эпидемия моментально прекратилась.
Вот и практикуй тут – марай доброе имя науки в ситуациях, каких не знала история медицины.
Или как вам такая история: он просто сел на скамейку, хотел, видите ли, спокойно посидеть, отдохнуть. А из скамейки гвоздь торчал. Как он на него усаживался – не знаю и никогда не узнаю. Обычно врач знает, и знает наверняка, а я могу лишь догадываться. О торчащий гвоздь часто рвут одежду, это да. Но у этого такое уж везение… Спокойно уселся, ничего не заметил, в результате – глубокая кровавая полоса через всю ягодицу, сантиметров в десять.
Говорю мрачно:
– Надо салициловым спиртом, потом ксероформом присыпать.
– Не на-а-адо.
– Не дури, пошли в спальню.
– Лежать, что ли?
– Это минутное дело, ксероформом только присыплю.
– И что?
– А то, что вверх порошок нельзя сыпать, не будет держаться.
– А я постою на руках.
– Ну попробуй.
Он встал на голову, пострадавшей частью кверху, балансирует.
– Стой, буцефал, спокойно, не то лягнешь меня.
– Так щиплет же.
– И хорошо.
Процедура удалась – рану я порошком засыпал.
Вы думаете, я все позволяю? За кого вы меня принимаете? Я строго запрещаю. К примеру:
– Марш в угол! Не выпущу, пока не сосчитаешь свои увечья, свои доблестные раны.
Идет, покорно сидит в углу, подсчитывает. То и дело подзывает меня – сомневается.
– А шрамы от прививки оспы считать? А свежие синяки? А старые, пожелтевшие, тоже?
Выяснили, отхожу.
Опять зовет:
– А это считать за один или за три? А рубцы после заживших тоже считать?
Столько переходных стадий – не так-то легко и просто все учесть. Ухожу подальше, но меня находят:
– Он вас зовет.
Уже с легким раздражением говорю:
– Не зовет, а просит подойти.
– Нет! Он сказал: «Позови его».
– Не его, а доктора.
Пожимает плечами:
– Не знаю, он так сказал.
Я не формалист, и все же – бюрократический маневр:
– Хорошо, я приду, пусть подождет. Не срочно, не горит.
И я одно, другое, третье, и лишь потом – к нему:
– Чего тебе?
А у него новая закавыка: как считать на голове, и на спине, и вообще там, куда не достает «мудреца стеклышко и око»[32].
– Зеркало возьми.
Уже пробовал, даже два зеркальца позаимствовал – не получается.
– Попроси помочь приятеля. Не трюмо же мне для тебя выписывать из Варшавы.
Не помню точно, давно это было. Но сотня с лишним царапин набралась.
– Кому опыт не идет впрок, – говорю со вздохом, – тот балда.
Он тоже вздохнул:
– Можно уже выйти из угла?
– Ну да.
Нельзя чересчур натягивать пружину, а то удерет без спросу – и что тогда? Новое происшествие и новые репрессии?
Кто-нибудь скажет: известное дело – мальчишки. А я возражу: нет, и девочки хороши, просто с ними другие заботы и сложности.
