Я жил в районе, который позже стал называться Сохо, переехал туда в 1965 году. Все мы – художники, певцы, музыканты – жили в лофтах, созданных в зданиях бывших фабрик арт-пространствах, работали сообща и друг друга поддерживали. Так постепенно формировалась моя труппа
В 1967 году я увидел, как полицейский собирается ударить афроамериканского мальчика по голове дубинкой, схватил его за руку и спросил: “Зачем ты бьешь мальчика?!” Коп ответил: “Это не твое дело!” – “Нет, мое, я гражданин этой страны, зачем ты бьешь ребенка?” Я пошел с мальчиком в полицейский участок и только там понял, что он глухонемой. В конце концов его отпустили. Позже я узнал, что Раймонд вырос в Алабаме, в сельской глубинке Соединенных Штатов, никогда не ходил в школу и что люди, с которыми он жил, не понимали, что все его проблемы от глухоты. У него не было официального опекуна, и он скоро оказался бы за решеткой – в доме для малолетних правонарушителей.
С. С. И вы усыновили его?
Р. У. Я пошел в суд. Представляете?! 1967 год! Одинокий белый мужчина хочет усыновить чернокожего мальчика! Судья спросил: “Господин Уилсон, что заставляет вас думать, будто у этого ребенка хоть как-то развит интеллект?” “Судья, – ответил я, – у него есть чувство юмора, это признак ума”. Ну, судья этого не понял. В конце слушания я заявил: “Если вы не отдадите мне этого мальчика, штат Нью-Джерси потратит чертову прорву денег на его содержание!” “Это довод!” – согласился судья и отдал мне ребенка. И моя жизнь кардинально переменилась. Раймонд не знал ни одного слова! Он общался визуальными знаками и сигналами. Он видел то, чего я увидеть не мог, потому что мое сознание было оккупировано звуками.
Я стал собирать сделанные им рисунки и решил, что создам на их основе беззвучный театральный спектакль – вообще без единого звука, понимаете? Он так и назывался – “Взгляд глухого”. И в 1969-м, нет, в 1970-м я показал часть спектакля, которая длилась два часа, в Нью-Йорке. А общая его продолжительность – семь часов в абсолютной тишине. И тогда Джек Ланг…
С. С. …министр культуры Франции.
Р. У. Нет, он не был тогда министром культуры, он был директором фестиваля в Нанси. Ланг пригласил нас в 1971 году на этот фестиваль, и мы два раза показали спектакль. Луи Арагон, очарованный этой, по его словам, “мистерией тишины”, написал в письме Андре Бретону, автору “Манифеста сюрреализма”, что он ничего прекраснее в жизни не видел и надеется, что так будет выглядеть будущее[72]. А Пьер Карден сказал, что он хотел бы отвезти спектакль в Париж и показать его там десять раз. Так что мы поехали в Париж. Каждый вечер на протяжении пяти с половиной месяцев на спектакле присутствовало по две тысячи двести зрителей. Они семь часов сидели на беззвучном спектакле!
Так было положено начало моей карьеры. Меня начали приглашать в Милан, в Ла Скала и Пикколо-театро, в театры Берлина и Копенгагена. Я говорил: “Я не знаю театр, даже не уверен, что он мне нравится”, но продолжал этим заниматься. И спустя несколько лет, в 1976 году, я вместе с Филипом Глассом поставил “Эйнштейна на пляже”.
С. С. Я видела много ваших постановок и всегда пыталась понять: что для вас важнее – слова, движения или свет?
Р. У. Видите ли, всё это части одного целого, каждый элемент одинаково важен. Если сейчас зрители выключат звук у телевизора, они, скорее всего, видят гораздо больше. Да, они не услышат наши голоса, но они увидят выражение моего лица, выражение вашего лица, начнут замечать вещи, которые, возможно, и не заметили бы с включенным звуком. Когда мы слушаем радио, мы свободны в своем воображении, мы можем представить, как выглядит актер или актриса. Так что в радиопьесах и немом кино есть определенная свобода. Поэтому я работаю над каждым элементом отдельно, а потом объединяю их в целое, надеясь, что они усилят друг друга, а не отодвинут на второй план.
С. С. А что вы ожидаете от своей аудитории? Что для вас идеальная аудитория?
Р. У. Зритель может быть любым. Театр ради зрителя и создан. Вот послушайте:
И дальше:
