Это слова Гамлета. Я выучил всю трагедию наизусть, когда мне было двенадцать, сейчас мне семьдесят три, и каждый раз, когда я произношу этот текст, я воспринимаю его по-разному, для меня он полон различных смыслов. Но ведь и публика свободна воспринимать его как захочет. Это не значит, что у нас, актеров, нет идей или чувств по поводу того, что мы произносим, конечно, они есть, но мы не настаиваем, чтобы публика воспринимала текст так же, как мы. Хороший актер помогает зрителю пройти через перипетии сюжета, но дает возможность осознать его по-своему.
С. С. Я бы хотела поговорить про вашу совместную работу с Большим театром, где вы ставили “Чио-Чио-Сан” (“Мадам Баттерфляй”). Для вас это была не первая постановка этой оперы Пуччини. Вы остались довольны сотрудничеством с нашими актерами и музыкантами? Ведь для них это был абсолютно новый опыт!
Р. У. Конечно! Абсолютно новый! Я ставил очень – опять же – симметричный спектакль. В опере, на мой взгляд, пространство часто так загружено, что я не могу слушать музыку. Я создал большое открытое пространство на сцене: не было цветущей сакуры, экранов сёдзи, были дзен и созерцание. Это дало место для музыки. Визуальная составляющая помогла мне лучше услышать музыку Пуччини.
С. С. По сравнению с театральными постановками у вас не так уж много кинопостановок. В чем причина?
Р. У. Я сделал одну маленькую работу в кино, было какое-то количество видеоработ и видеопортретов, но мне больше нравится театр, потому что он – сама жизнь. Да, театр – сиюминутное искусство. Да, всегда есть опасность, что что-то пойдет не так, актер забудет текст, что-то не сработает на сцене, но все равно – в нем жизнь. А в кино кто-то выбирает за меня то, что я должен увидеть.
С. С. Что самое важное в театральной постановке?
Р. У. Самое важное – это уметь веселиться. Даже если ты играешь короля Лира в величайшей трагедии Шекспира и он умирает, все равно надо уметь посмеяться. Иначе не получится великой трагедии. Юмор! Не занимайтесь театром, если вы не умеете смеяться. Это ключ. Если вы играете сложную роль без подтекста – это скучно. И второе. Вот черный пиджак. Если я скрещу руки и камера наедет на черное, это будет один цвет, но если камера захватит белый манжет, то черный станет чернее. Для самого темного мгновения тебе нужен свет. Что бы ты ни делал, тебе нужен свет. Без света нет пространства. Еще Эйнштейн сказал: “Свет – это мера всех вещей”. Так что – юмор и свет.
С. С. Многие критики писали, что все ваши постановки похожи. Что вы обычно отвечаете таким критикам?
Р. У. Кто-то однажды спросил Эйнштейна: “Господин Эйнштейн, пожалуйста, повторите то, что вы сказали?” А он ответил: “Нет никакой надобности в повторе того, что я только что сказал, потому что все это одна и та же мысль”. Пруст говорил, что пишет один и тот же роман. Никогда не бойтесь повторить самого себя. Посмотрите на Матисса. Постоянно одно и то же. Да, у него разные мотивы, но он их постоянно повторяет. Как-то Чарли Чаплин пришел посмотреть мою первую пьесу в Париже. Тот самый “Взгляд глухого”. И там молоденькая девушка семнадцати лет спросила его: “О, господин Чаплин, у вас есть сцена с блохой, самая яркая в фильме, как она пришла вам в голову?” И он сказал: “Деточка, я делал это сорок пять лет подряд”.
С. С. Вы не раз говорили, что вам близок дзен-буддизм. Он помогает вам в поиске новых идей или путей, в принятии решений? Или, может быть, дзен-буддизм замедляет время или останавливает картины вокруг вас?
Р. У. Работу в театре или на какой-то другой площадке я всегда начинаю с неподвижности. Когда мы неподвижны, мы гораздо глубже осознаем движение. И когда я снова начинаю двигаться, линия просто продолжается. Если мы все вслушаемся в тишину, мы услышим тихий голос в коридоре, собственное дыхание, звук покашливания… Если сначала слушать тишину, а потом начать говорить, то линия тоже продолжится. Правда, Джон Кейдж как-то сказал, что тишины не существует. Если я заканчиваю говорить, а потом начинаю снова – это единая линия. Но если я говорю, потом НЕ слушаю тишину, а потом начинаю снова говорить, то линия нарушена. Возможно, это близко к идее дзен-буддизма или другой восточной философии.
С. С. Я вспоминаю первую вашу работу, которую увидела. Спектакль
Р. У. Когда я только начал работать в театре, люди говорили: “Да на тебя повлиял Шопен и театр Но”. А я отвечал: “Я не знаю никакого театра Но”.
С. С. Но вы же слышали о Станиславском и Михаиле Чехове?
