Нескучная классика. Еще не всё полностью

Р. У. Немножко, я же практически не знал театр. Но знал, что они мне не по вкусу. Спустя десять лет после своей первой постановки я поехал в Японию и увидел театр Но. И подумал: “Вау!” Театр произвел на меня впечатление природного явления природы. То, как они пели, как они разговаривали, двигались, было совершенно искусственно: чистое движение, чистая абстракция, не имеющая никакого отношения к сюжету истории! По мнению японцев, движение должно быть чистым, не наполненным каким-то житейским смыслом, и оно не должно иллюстрировать сюжет или музыку, оно не должно ничего украшать. Но при этом мне казалось, будто я где-то за городом и надо мной проплывают облака, шелестят деревья, кто-то идет или пролетает самолет. Каким-то образом они улавливали природу.

С. С. В Москве, в Театре наций вы поставили “Сказки Пушкина”. Как вы знаете, мы в России любим говорить: Пушкин – наше все. Как вам пришла идея поставить спектакль на стихи главного поэта страны?

Р. У. Таким же большим испытанием для меня была постановка на французском басен Лафонтена в Комеди Франсез. Маленькие французы растут на них, учат их наизусть. А я из Техаса, ничего о них не знаю. Так что для меня было весьма непросто найти новый подход к тексту, который прекрасно известен французским зрителям.

Я поставил “Игру снов” Стриндберга в Стокгольме, “Пер Гюнта” Ибсена в Норвегии. Это большое испытание – ехать в какую-то страну и ставить пьесу, которая настолько близка аудитории, на которой они выросли. Та же сложность и с Пушкиным. Русские знают его гораздо лучше, чем я, они на нем выросли.

Знаете, еще совсем молодым, когда я приехал в Париж со своей первой постановкой, я пошел в культурный центр L’Espace Пьера Кардена, где играла Марлен Дитрих. Мне тогда было двадцать восемь лет. Я посмотрел этот спектакль семнадцать раз! И наконец набрался храбрости и сказал: “Госпожа Дитрих, можно пригласить вас на ужин?” И она ответила: “С удовольствием!” Так что я ужинал с Марлен Дитрих. К нашему столу подошел какой-то мужчина и укорил ее: “О, вы так холодны, когда играете!” На что Дитрих ему ответила: “Вы определенно не слушали мой голос” – и, повернувшись ко мне, объяснила: “Самое сложное – это совместить голос с выражением лица”. Да, она была очень сдержанна в своих движениях, очень минималистична, но ее голос мог быть горячим и сексуальным. И в этом была ее сила. Она не показывала телом то, что доносил ее голос. Это стало чрезвычайно важным для меня уроком.

Поэтому все первые репетиции “Сказок Пушкина” мы играли без слов. И только потом я добавил текст и музыку. Видите, мы все время возвращаемся к тому, что сначала нужно посмотреть на спектакль с визуальной точки зрения и только потом добавить текст. Потому что текст может говорить одно, а тело – совершенно другое. Если у тебя трагедия, а ты улыбаешься – в этом есть что-то странное.

Я могу сказать (произносит серьезно): “Я хочу убить тебя!” Или (произносит с улыбкой): “Я хочу убить тебя!” Улыбка иногда более ужасна, чем нападение. Или так: “Я просто подбираюсь к вам все ближе и ближе, хочу убить вас”. То, что я говорю, – это одно, то, что слышу, – это другое. И возможно, они питают друг друга.

С. С. Мне уже доводилось слышать подобное от моих друзей-актеров, которые посещали ваши курсы в Watermill Center. Сегодня они стали своеобразной Меккой для многих людей. Не только для актеров и художников, но и для тех, кто хочет найти смысл в искусстве, приобщиться к нему. Как вам пришла идея создания этих курсов и почему они так важны для вас?

Р. У. Да, у меня есть международный центр искусств и гуманитарных наук. В Watermill Center каждый год приезжает больше двухсот творческих людей более чем тридцати разных национальностей со всех концов света.

Я когда-то учился архитектуре в институте Пратта в НьюЙорке, слушал пятилетний курс у Сибил Мохой-Надь, жены Ласло Мохой-Надя[75]. На третьем году обучения она вдруг сказала нам: “Студенты, доставайте бумагу, у вас есть три минуты, чтобы создать город. Готовы? Начали!” Три минуты, чтобы создать город! Я нарисовал яблоко, а внутри хрустальный куб. Она спросила: “Что это?” – “Это план города!” – “О чем ты только думаешь?” – “В нашем сообществе, как в яблоке, должна быть сердцевина, где все могли бы размышлять о мире, о Вселенной. Как в средневековом городке, где был собор – самое высокое здание, место, где люди собирались, рисовали, играли музыку, где выступали мудрецы. Духовный центр, самая высокая точка”.