Н. Л. Конечно. Возможно, не так много, как Рихтер или Николаева. Из великих его записей это прежде всего Вторая соната Шопена, “Карнавал” Шумана и небольшие пьесы. Из концертного репертуара – Первый и Пятый концерты Бетховена, концерты Шумана и Листа. Навскидку скажу, что примерно половину его концертных программ составляли его собственные сочинения и половину – сочинения других композиторов. Он играл и классиков – Гайдна, Моцарта, ля-мажорную сонату с “Турецким маршем” Моцарта, к примеру. Но больше играл романтиков – Шумана, Шопена, Листа. Брамса, кажется, не часто играл. Но все, что осталось в записи, удивительно и заслуживает того, чтобы слушать, наслаждаться и изучать.
С. С. Давай еще раз вернемся к Гольденвейзеру. Существует сделанная в пятидесятые годы запись Прелюдии Шопена в его исполнении, с которой ты наверняка знаком. Эту запись можно охарактеризовать как артефакт эпохи. Перед нами пожилой человек, который изумительно слышит музыку, исполнитель с очень благородным звуком. Допустим, если бы Шопена вот так сегодня исполнили бы на концертной эстраде, по-твоему, что бы написал современный музыкальный критик?
Н. Л. Не знаю, что услышал бы музыкальный критик, могу сказать только о своем восприятии. То, что играет большой музыкант, – очевидно. Существенно то, что ему здесь, вероятно, уже за семьдесят пять лет. Отнюдь не многие пианисты после семидесяти пяти вообще могут что-то сыграть. Давайте не будем про это забывать. Играет он, на мой взгляд, прекрасно: очень серьезное, несколько интровертное музицирование. Александр Борисович не был прирожденным, как бы это выразиться, концертантом, какими бывают музыканты пусть и не такого масштаба, но приученные к сцене и, главное, к общению с людьми, умеющие мгновенно наладить контакт с залом. Я сейчас не о Рахманинове говорю, потому что, во-первых, он был гений, а во-вторых, концертирующий пианист, который знал, как общаться с живой музыкой, знал и то, что может с ее помощью делать с аудиторией все что угодно. Да, Гольденвейзер таким не был. Не обладал ни рахманиновской виртуозностью, ни его масштабом. Но он был прекрасным музыкантом. И я, например, с большим удовольствием слушаю эту прелюдию. Хотя не стану скрывать: существуют старые записи, скажем, Альфреда Корто, и там Шопен звучит действительно более “по-шопеновски”, более тепло.
С. С. Как раз о Шопене я хотела тебя спросить. Нет ни одного пианиста, который так или иначе не коснулся бы в жизни Шопена. При этом одни никогда не становятся шопенистами, другие, наоборот, на этом специализируются. Но для всех пианистов он, можно сказать, икона. А что такое Шопен для тебя? И как ты его слышишь?
Н. Л. Я не могу объяснить. Надеюсь, уже в следующем сезоне у меня будет наполовину шопеновская программа, и я, возможно, смогу это выразить за роялем.
С. С. Если не ошибаюсь, после выпущенного одной известной звукозаписывающей фирмой шопеновского диска тебя назвали Принцем Фортепиано.
Н. Л. Может быть. Первый диск, который стал широко известен в Европе, я записал еще в девяносто девятом году – все этюды Шопена. И если уж мы вспомнили про диски, то предпоследний мой диск – это запись двух концертов Шопена с оркестром
С. С. Я знаю, ты очень небрежно относишься к своим заслугам и к тому, как тебя называют.
Н. Л. Да, я не всегда внимательно слежу за тем, кто как меня оценил. Мне с детства казалось, что музыканту не к лицу чересчур трепетное отношение к своим оценкам. Моя первая учительница Татьяна Евгеньевна Кестнер, тоже ученица Гольденвейзера, к примеру, даже не говорила, сколько я получал на зачетах и на экзаменах. Она считала, что это непедагогично. А когда я играл на конкурсе, мне было совершенно дико слышать, что люди ставят какие-то баллы. Кому-то больше, кому-то меньше. Поэтому я действительно стараюсь абстрагироваться от оценок, в том числе и различных премий, призов: это ведь тоже оценки.
С. С. Но мне запомнилось это определение – Принц Фортепиано. Мы тогда не были лично знакомы, но я гордилась тем, что именно русского пианиста, исполнителя Шопена, так называют в Париже.
Н. Л. Это и мне очень было приятно, потому что Шопен, как бы банально ни прозвучали мои слова, – это лакмусовая бумажка для пианиста. Были два-три выдающихся исполнителя, которые принципиально не играли Шопена и даже это декларировали. Они великие пианисты, но не относятся к моим любимым.
С. С. А кто это?
Н. Л. Гленн Гульд, например. Есть, по-моему, в его исполнении Третья соната, очень странная. Но в принципе все играют Шопена, играют по-разному, кто как слышит. Как великий композитор, он дает большую свободу. Если говорить о русской или советской школе, то, скажем, Нейгаузу не нравилось, как Рахманинов играет Шопена. Нейгауз считал трактовку Рахманинова слишком “русской” и говорил с иронией: как будто по Рю де ла Пе вдруг пронеслась русская тройка.
