Однако если говорить о термине “русская пианистическая школа”, то существует одно “но”: можно ли относить к ней Рахманинова? Ведь он уехал из России одним из первых, в конце 1917 года, а в 1918-м поселился в США, при том что многие его друзья остались здесь. Остался Александр Борисович Гольденвейзер, близкий друг Рахманинова, с которым они вместе играли Вторую сюиту для двух роялей. Он был, наверное, самым старшим из профессоров, которые встали у истоков теперь уже советской школы пианизма. А Рахманинов уехал. Это, конечно, легенда, что его музыку запрещали. Нет, ее играли, но все-таки самого его не было в стране. А его записи пришли в наш, так сказать, повседневный музыкальный быт гораздо позже, уже в 1960–1970-е годы. Гольденвейзер, который очень любил Рахманинова, по стилю исполнения весьма от него отличался. А, скажем, Генрих Густавович Нейгауз откровенно не любил Рахманинова как композитора. Поэтому я бы не сказал, что Рахманинов был таким во всех отношениях классиком, каким его стали считать во второй половине ХХ века. Хотя он сыграл огромную роль в развитии американского пианизма.
С. С. И все же пианистам очень повезло. Рахманинов так обогатил золотой репертуарный фонд этого инструмента! Скрипачам и виолончелистам повезло значительно меньше. Специфика музыки для фортепиано у Рахманинова еще и в том, что сам он был потрясающим пианистом, обладавшим невероятными, судя по всему, физическими данными.
Н. Л. Безусловно.
С. С. Это правда, что у него растяжка была тринадцать дюймов? Это около тридцати сантиметров между большим и указательным пальцем.
Н. Л. Да. Я слышал, этот факт вроде бы занесен в Книгу рекордов Гиннесса. По крайней мере, есть несколько аккордов, которые мог взять только он. В тексте его пьес постоянно встречаются аккорды, которые, видимо, он брал вместе. А практически все пианисты должны арпеджировать[77], как-то ломать аккорд.
С. С. Но факт остается фактом: Шопен и Лист остаются одними из самых исполняемых композиторов, но их записей не существует. Мы можем только в пересказах очевидцев прочитать, как они звучали. А записи Рахманинова, как ты уже отметил, к счастью, сохранились. Ты же, конечно, помнишь запись Прелюдии № 23, op. 5 в исполнении самого Сергея Васильевича? Девяносто пять лет назад сделана запись. Сразу слышен шум, как будто писалось на прямо наставленный, не очень совершенный микрофон. Отсутствие всякой акустики. А какие еще ощущения дают нам понять, что играет человек из далекого прошлого?
Н. Л. Мне, честно говоря, совсем не мешает то, что по современным техническим меркам запись несовершенна: не те микрофоны, шум, треск. Этот шум и треск в известной мере имитируют акустику зала, даже что-то живое в этом есть – то, что в современных записях иногда исчезает именно из-за стерильности. Говорю это не в упрек, просто запись в разные времена делалась по-разному.
С. С. Но как ты с позиций сегодняшнего дня оцениваешь его игру?
Н. Л. Ну как мы можем оценивать игру величайшего – по крайней мере, из тех, чьи записи сохранились, – пианиста? Рахманинова можно было бы, наверное, сравнивать с Листом или с Антоном Рубинштейном, однако их записей нет… Все записи Рахманинова абсолютно феноменальны, эта прелюдия в частности. Она опровергает миф о том, что все современные пианисты играют быстро и громко: старые мастера, наверное, в среднем играли в чуть более быстрых темпах, чем мы играем сегодня. Однако и это зависит от каждого конкретного пианиста.
С. С. То есть ты хочешь сказать, что эту прелюдию он играет быстрее, чем…
Н. Л. Эмиль Гилельс и Рихтер играли чуть медленнее, да. Если послушать сделанные в двадцатые – тридцатые годы записи Рахманинова, других замечательных пианистов: Иосифа Гофмана, Иосифа Левина, Бенно Моисеевича, то понимаешь, что они играли чуть быстрее, чем принято сейчас. Рояли были чуть более легкие в техническом смысле. Это, впрочем, формальные вещи. В старых записях, как и в той, что прозвучала только что, мы все равно слышим и дыхание, и безумную виртуозность, и обаяние, мелодическое и звуковое.
С. С. Да, но мне кажется, что пример Рахманинова как раз нетипичен. Потому что, слушая сегодня записи Рахманинова, его концертов, его прелюдий, понимаешь: да, это вот на века. Слушая других выдающихся мастеров, осознаешь, что устарела сама интерпретация, устарел их взгляд на эту музыку.
Н. Л. Думаю, неверно говорить: устарел – не устарел. Есть масса записей замечательных пианистов, которые остались на века. Однако в игре Рахманинова отчетливо слышна, на мой взгляд, неимоверная интерпретаторская воля: осознаешь, что это играет не просто выдающийся пианист-виртуоз, но и великий композитор.
С. С. Слышен такой внутренний дирижер…
Н. Л. Да. Больше, чем дирижер. Тот дирижер, который знает, когда нужно дирижировать, а когда не нужно дирижировать. Дирижер всегда машет руками. А великий композитор знает, в какой момент необходимо давать приказы, а в какой – музыка должна сама улететь или уплыть.
