САТИ СПИВАКОВА Настоящие меломаны часто апеллируют к прошлому, вспоминая, что великие пианисты играли совсем не так, как сегодня. О том, как развивалось искусство игры на фортепиано за последние сто лет, мы поговорим с пианистом Николаем Луганским. Здравствуй, дорогой Николай!
НИКОЛАЙ ЛУГАНСКИЙ Добрый день.
С. С. Мне давно хочется именно с тобой поговорить о том, что есть русский пианизм, существует ли вообще такое понятие, и если да, то как в прошедшие десятилетия он менялся на фоне мирового музыкального ландшафта. В юности ты, вероятно, слушал записи старых мастеров или старые пластинки с исполнением легендарных пианистов.
Н. Л. Конечно, слушал, как и все, кто любит музыку. А уж кто учился музыке – тем более. Мои родители не музыканты, но у нас в доме были пластинки, часть из них – с записями пианистов. Тогда они, скорее, были молодыми мастерами; некоторые из них потом уехали. Были пластинки Беллы Давидович, Владимира Фельцмана; Мария Гринберг была, Татьяна Николаева, которая впоследствии стала моим первым педагогом. Разумеется, и Рихтер, и Гилельс были. Но они тоже еще не считались старыми мастерами.
С. С. Приходилось тебе слышать это вечное брюзжание, в основном от людей академической школы, что, мол, так, как раньше, теперь не играют, вот раньше была вдумчивая игра, настоящее музицирование, а сейчас все гонятся за блеском, техническим эффектом? Как ты считаешь, это веяние времени или и прежде так бывало?
Н. Л. Всегда так бывало. Люди вообще склонны считать, что так плохо, как сейчас, еще никогда не было. Но не потому, что они делают выводы об окружающем мире, на самом деле они говорят о себе, о своем восприятии этого мира. Уверен, что безумно много было интересного: пятидесятые – шестидесятые, даже семидесятые годы – это же золотой век русского пианизма. Но, думаю, и сейчас, как и сто пятьдесят лет назад, интересного очень много.
С. С. Ну, на сто пятьдесят лет назад забираться мы не будем, давай лучше поговорим о месте Сергея Рахманинова в развитии школы фортепианной игры. О его пианизме, о том, как он владел фортепиано. Такие примеры, если подумать, редки: у нас Рахманинов, а на Западе Лист. Люди, которые – поправь меня, если не согласен, – расширили рамки самого понятия “игры на фортепиано”. Это так?
Н. Л. Конечно. Абсолютно верно. Но мне кажется, начинать надо с Шопена. Бетховен писал для старинных инструментов, его музыка может быть исполнена и четырьмя струнными инструментами, и струнным оркестром небольшим, и большим оркестром. А музыка Шопена – исключительно фортепианная. Ее можно играть только на рояле. Например, его Этюды op. 10 или Первую балладу. Его творчество я бы обозначил как границу: музыка до него и музыка после него. Шопен изменил наше представление о пианизме. Следом идет Лист, современник Шопена и в каком-то смысле даже друг. Лист часто его играл и очень любил его музыку. Лист тоже многое изменил, в его сочинениях появляется немало новых фортепианных красок, новые средства выразительности. А после Листа по-настоящему качественные изменения в историю пианизма внес только Рахманинов. У Рахманинова любое заполнение превращалось в шедевр. Так никто не писал ни до, ни, пожалуй, после. В любой его фортепианной пьесе, любой транскрипции из просто гармонического заполнения возникает то, что даже без мелодии гениально. Рахманинов, без сомнения, истинный новатор. И важно, что у нас остались записи его исполнения.
