И. А. Я несколько раз была в Байройте на вагнеровском фестивале[34], слушала всё “Кольцо”, а также практически все оперы, кроме одной, самой любимой, “Тристана и Изольды”. Не попадала как-то. Там представление начинается в пять-шесть вечера и идет до двенадцати ночи, с перерывом на обед или ужин. Я могу слушать Вагнера сколько угодно, могу сидеть до утра.
С. С. Мне кажется, к Малеру вы все-таки позже пришли, чем к Вагнеру.
И. А. Да, конечно.
С. С. А с кем из живописцев у вас ассоциируется Малер?
И. А. Пожалуй, найду ассоциацию с графическим творчеством Матисса. Что-то такое… не то чтобы абстрактное, но и не материальное. Именно графика, а не плотная живопись. Хотя у Малера есть и “плотная” музыка.
С. С. А вот Вагнер – это очень плотная музыка.
И. А. Согласна. Но это не значит, что мне нравится только такая.
С. С. Вам нравится и Шопен, и Моцарт.
И. А. Конечно, конечно.
С. С. Я спросила про Малера не без задней мысли. Мне известно, что вы знакомы лично с Бернардом Хайтинком.
И. А. Да, он мне даже подписал и подарил пластинку со своим исполнением Малера. Как блестяще Хайтинк дирижирует Первую симфонию Малера!
С. С. А какую музыку вы можете порекомендовать современным молодым художникам для личностного и творческого роста?
И. А. Я не музыкант и могу опираться только на свое понимание, чувствование музыки. Мне кажется, очень важен Прокофьев. И, конечно, Шостакович тоже. Во всяком случае, для моего поколения они были важны. Мне очень нравится Губайдулина. Я была на концерте в Консерватории, где исполняли ораторию “Семь последних слов Христа” Гайдна и одноименное сочинение Губайдулиной. И мне Губайдулина настолько понравилась, больше Гайдна! У него дивная музыка. Но в этом концерте Губайдулина почему-то была выше. Это же личное впечатление…
С. С. Проверено в программах, что Гайдн и Моцарт монтируются практически с любой современной музыкой. С Шостаковичем, со Шнитке, со всей нововенской школой… А как вы считаете, Ирина Александровна, для того чтобы понимать и знать живопись, нужно музыкальное образование и знание классической музыки?
И. А. Может быть, специального образования не надо, но если получится по жизни, то это хорошо. Не повредит ни в коем случае. Но надо много слушать музыки. Вот в этом я убеждена.
С. С. На “Декабрьских вечерах”, которые проводятся уже больше тридцати лет, как-то представлено драматическое искусство?
И. А. Все-таки драматургия – не самая главная часть “Декабрьских вечеров”. Это в первую очередь фестиваль музыки и пластического искусства. Однако иногда мы делаем и такое. Скажем, у нас был фестиваль, связанный с британской музыкой и искусством. Мы тогда сотрудничали с Лондонской национальной галереей и представляли их картины, а Сергей Юрский читал английскую поэзию, Шекспира в частности. Иногда мы приглашаем балетных актеров. Владимир Васильев ставил на вечерах несколько камерных, можно сказать, спектаклей. Ну и поэзия звучит всякого рода. На “Декабрьских вечерах”, посвященных Пастернаку, его и свои стихи читали и Вознесенский, и Ахмадулина, и Евтушенко. И была соответствующая выставка живописи того времени.
С. С. Позвольте мне вернуться к Рихтеру. Всегда ли вы были с ним на одной волне в музыкальных вкусах? Или бывали случаи, что вы не совпадали, у вас было свое мнение, а у него свое?
И. А. Я не смела, Сати, иметь свое мнение рядом со Святославом Теофиловичем.
С. С. Вы никогда с ним ни о чем не спорили?
И. А. Спорила главным образом о художественной стороне нашего фестиваля. О выставках. Вот тут у нас бывали споры, безусловно. Надо вам сказать, он прекрасно разбирался в искусстве, но я тем не менее не всегда могла согласиться с живописным рядом, который он предлагал в качестве параллели к музыке. Иногда мы вместе старались найти решение. Что было страшно привлекательно для меня – это его активность. Он не говорил: “Вот музыка – это мое в программе, а живопись – это ваше”. Нет-нет, он охотно выслушивал мои пожелания, особенно по части приглашения разных музыкантов, всегда был очень внимателен к моему мнению.
С. С. Надо все-таки напомнить для слушателей, которые тогда либо не родились, либо были еще совсем маленькими, что в Музее имени Пушкина в рамках “Декабрьских вечеров” было исполнено “Всенощное бдение” Рахманинова, которое было запрещено везде. Исполнялись и Шнитке, и Стравинский – вещи достаточно одиозные для того времени и не всегда дозволяемые в официальных программах концертных залов.
И. А. За Стравинского, кстати, мы получили взыскание. Мне позвонили и спросили: “Это правда, что у вас исполнялся Стравинский?” – “Да, правда”. – “Разве вы не знаете, что его не играют в Большом зале консерватории?” Я сказала, что не знала, но меня потряс этот “аргумент”.
С. С. Мне известно, что вы часто приходите в музей первая и уходите из него последняя. Наверное, оставшись одна в музее, вы ходите по залам, проходя мимо своих самых любимых полотен. Каждое из них что-то вам говорит. Звучит ли в этот момент в подсознании какая-то музыка?
