– У тебя есть идеи? – спросила она, желая вытянуть из него хоть что-нибудь.
– Никаких абсолютно. Это твое наследство, не мое. – Он налил себе еще вина. – Я не знаю, что ты чувствуешь. Может, тебе было бы приятно туда переселиться, пожить в доме, где ты выросла.
При мысли о том, чтобы жить там, у нее кровь стыла в жилах. Квартира огромная, к тому же старая – так и зависла в шестидесятых. Понадобится полный ремонт, однако переделать что-то, изменить даже один сантиметр площади – это она ощущала предательством по отношению к отцу. Раздолбить стены, переделать кухню и ванную, заново все покрасить значило бы полностью уничтожить Аттилио, а вместе с ним и память об Урсуле.
– Сейчас бы я, наверное, не смогла.
– И что ты хочешь делать – сдать ее или продать?
Он, очевидно, хотел это знать, однако лишь в той мере, в какой ее решение может повлиять на его жизнь.
– А ты бы что сделал? – Она взглянула на него изучающе.
Гвидо взял последний кусок хлеба, кинул сверху ломтик помидора, посолил.
– Я бы переехал, – сказал он, протягивая ей хлеб, и уточнил: – если бы был на твоем месте.
– Пока еще слишком рано.
– Кора пудинг сделала. Будешь?
– Нет, спасибо.
Гвидо встал и направился к холодильнику. В этой одежде он казался моложе лет на десять. Раздражение у него на шее не прошло.
– Что у тебя там? – спросила Анна, указывая на пятно.
– Псориаз.
– Мажешь чем-нибудь?
– Да, всякими мазями, но толку нет. Это все от головы. От нервов.
Усевшись на край стула, Гвидо зачерпнул ложечкой пудинг и предложил ей. Анна помотала головой. Вероятно, все из-за этой истории с клиникой, подумала она. Он, конечно же, уже давно чувствовал нависшую угрозу, опасался, хотя по-прежнему излучал бодрость и уверенность.
– Гвидо, я спать пойду, уже еле на ногах держусь.
– Дать тебе что-нибудь?
– Нет, сегодня точно сама засну.
– Хорошо, – отозвался Гвидо и, пока она вставала, начал складывать посуду в раковину, чего раньше никогда не делал. Ее охватила нежность.
Закрывшись в ванной, Анна встала под душ. Под струями горячей воды она снова заплакала. Казалось, боль должна была выходить из нее через регулярные промежутки времени. И эта боль пока что имела очень конкретное физическое проявление: слезы, всхлипы, рыдания. Анна знала, что со временем она трансформируется в молчание, а потом останется лишь шрам, но сейчас это открытая рана. Материнский шрам был уже едва различим: узкий длинный след на сердце, темная линия, которую можно заметить невооруженным глазом. Аттилио как-то сказал, что страдавшее сердце видно сразу: сердечная мышца может рассказать историю владельца. Анна попыталась представить, как остановилось сердце отца. Это не давало ей покоя – она бы все отдала, лишь бы знать. Все из-за бесконечных сожалений, из-за фонового чувства вины: она себя поедом ела за то, что не встревожилась, когда отец все утро не подходил к телефону. Она должна была догадаться! Аттилио всегда был доступен. Всегда.
Она высушила волосы, стоя вниз головой, прошлась феном по телу. Нанесла аргановое масло. Ее немного отпустило, усталость и тепло сделали свое дело. Надев ночную рубашку, она скользнула в постель. Пустую. Где Гвидо спал последние дни – тут, в спальне, на диване или в детской, на кушетке, где иногда отдыхала Кора? Вот он пришел и скрылся в ванной. Анна закрыла глаза и стала куда-то проваливаться – но ощущение было приятное, ничего общего со страданием. Ее тело, измученное и побежденное, взяло над ним верх. Она покорно продолжала лететь в глубокую, головокружительную пустоту без единой мысли, и тут ощутила прикосновение Гвидо. Словно грубым толчком ее неожиданно вышвырнуло на поверхность. Она не пошевелилась, не открыла глаз, и через несколько мгновений снова погрузилась в пустоту.
Гвидо плакал. Ей не хотелось смотреть – она никогда не видела его плачущим. Скользнув в постель рядом с ней, он развернул ее на бок. Их тела плотно прилегали друг к другу. Гвидо горел – должно быть, простудился. Ее накрыло волной искреннего сочувствия. Его грудь затряслась от сдавленных рыданий, – словно пытался запереть страдание в глубине горла.
– Боже… – Волны горя проходили сквозь его тело, вызывая лавину конвульсий. – Боже, боже, боже…
Гвидо снова взял ее руку, прижал к животу, свернулся клубочком. Теперь, когда он так расклеился, она сама уже почти ничего не чувствовала – лимит слез на сегодня был исчерпан. Но тут он сказал: «Он был мне как отец, как я теперь без него», и Анну накрыл новый, еще более сокрушительный девятый вал. Она повернулась, поцеловала его мокрые щеки, пылающий лоб, он нашел губами ее губы. Неглубокий, скромный, но наполненный содержанием поцелуй, безмолвный, как объединившее их чувство. Это было не про секс, а про близость.
