А Санька, как лунатик, сам за себя не отвечает, себя не чувствует. Зал над ним со смеху заходится, носовые платки в ход пошли.
Но как только музыка появилась, Санька отошел малость. Повеселел даже. Оттянул он ногу немного назад — да как швырнет свой валенок ко мне прямо с ноги. Валенок большой, на три номера больше…
А пока Санькин валенок до меня путь держит, я времени даром не теряю и отбрасываю Саньке свой валенок, а ногу освобождаю для приема… В этот момент как раз Санькин валенок поспевает и точненько надевается ко мне на босу ножку. В носке, конечно.
Зал отчаянно ухает и начинает заливаться хохотом на разные голоса. Впереди жюри басками гугукает, посередке нормальная публика повизгивает, а на галерке безбилетные школьники прямо-таки икают от смеха без особого стеснения.
Это нас порядочно подбодрило, и мы уже вроде не в таком стеснении начинаем упражнения усложнять. То есть пока наши валенки туда-сюда планируют, мы газетки из карманов достаем, разворачиваем, почитываем… Причем все это как бы в полной меланхолии, с максимальным равнодушием к непосредственной работе.
Ну, понятно, это публику подстегивает еще больше и разжигает просто-таки до биса.
Один из зала предположение высказывает:
— Небось, с магнитом валенки-то?
Мы усмехаемся.
— Сам ты с магнитом! Не видишь — искусство? Ловкость ног — и никакого мошенства. Просто не каждому дано…
— Да, сила, — говорят специалисты из жюри, — блеск! Очаровательный номер!
Короче, нас отбирают. На заключительный смотр, что ли… На обсуждение приглашают — чин чином. Ласково улыбаются, интерес проявляют: как, мол, это вам в голову-то пришло?
— Да на стройке… Бывает, не завезут цемент, делать нечего, вот мы и совершенствуемся…
Тут какой-то бровастый дядек с дальнозорким прищуром вдруг покашливать начал.
— Н-да, — говорит, — хм-хм… Номер-то, он… хм-хм… очаровательный, конечно, но, как бы выразиться… хм-хм… пустячок очаровательный, вот что.
— Это верно, — вздыхает тут тетечка с белым воротничком. — О чем номер? Ни о чем. Где подкладка? Нет подкладки.
— А может, придать номеру сатирическую окраску, и дело с концом? — предлагает какой-то молодой, весь в замше. — Скажем, «Два лентяя» — сценка на стройке, а? Жалко такую прелесть браковать.
— Кто лентяи? — поднимается суровый Саня.
— Это не о вас, — ласково улыбается ему замшевый, — это — обобщение.
— А не слишком ли обобщим? — опять привязывается бровастый.
— Есть мысль! — поднимает руку белый воротничок. — Новый танец «Валенки-валенки», якобы созданный коллективом какого-нибудь неотапливаемого клуба.
— Ну знаете!.. — волнуется бровач. — Это уж совсем сатира…
— А если подать как юмор? — не унимается молодой в замше. — Танцевальная сценка «Танец сторожей». Представляете, ночью, при луне…
— Знаете, мне кажется, что валенки на сцене создают какую-то лапотную атмосферу, — еле слышно произносит с другого конца старушка с морщинами древнего дворянского рода. — Создается ложное впечатление, будто у нас весь народ ходит в валенках…
— Так добавить к валенкам кордебалет из девушек в легких туфельках, — напирает замшевый.
— Да, но у нас могут спросить: при чем здесь девушки?
— Ну, оправдать это уж легко. Например, большой театрализованный номер «Молодежная свадьба», на которой два гримированных старичка танцуют в валенках.
В общем, что долго рассказывать. На заключительном смотре мы получили с Санькой первый приз.
— Конечно, исполнительского мастерства вам пока не хватает, — поздравляя нас, радушно говорил бровач, председатель, — профессиональных навыков маловато, но тема искупает все… Да, кстати, на вашем месте я бы немедленно убрал эти валенки. Они снижают звучание высокой темы.
Мы послушались совета и с валенок перешли на хромовые сапоги. Но пока у нас ничего не получается, хотя тренируемся мы усиленно…
В борцовском зале Зимнего стадиона манеж освещен четырьмя блоками люминесцентных ламп. На брезентовых коврах топчутся финалисты городского первенства по классической борьбе.
За центральным столиком возвышается главный судья соревнований Лев Епифанов.
Судья-информатор взял микрофон и произнес:
— В синем углу — Аркадий Дысин, в красном углу — Николай Гарбузенко.
Борцы пожали друг другу руки и начали возиться.
Оба они весили больше ста килограммов, обоим было за тридцать, оба ходили с трудом, а борьбу уже давно считали ненужной мукой. Но каждый раз тренеры уговаривали их поддержать команду…
Борцы давили друг друга круглыми плечами, хлопали по шее, охали и отдыхали, сомкнув животы.
— Спортсменам делается предупреждение за пассивность, — объявил судья-информатор.
Однако Дысин и Гарбузенко не обратили на это внимания и стали бороться еще деликатнее.
— Синий не борется! — кричали зрители. — И красный не борется!
Но Дысин и Гарбузенко даже не смотрели в их сторону. Борьбу они ненавидели, а зрителей презирали.
Вдруг что-то произошло.
Ощущение было такое, как будто на вокзале остановились часы. Зрители и секунданты начали тревожно озираться. Дысин и Гарбузенко замерли, облокотившись друг на друга.