Остановился и этот паренек. Он был свеж и румян. Лицо у него было простое, чуть лубочное, как часто изображают графики «добрых молодцев», иллюстрируя русские народные сказки. Густой чубчик громоздился из-под кроличьей ушанки, сдвинутой далеко на затылок. Он был одет в новое зимнее пальто, сидевшее на нем несколько мешковато, в подвернутые валенки домашней валки, с ослепительными тупоносыми галошами. И перчатки были у него кожаные, малонадеванные и переливчатый шарф, яркий, как оперение попугая.
Паренек шел не торопясь, должно быть, о чем-то раздумывая, изредка щуря глаза с пшеничными ресничками. Он задержался посреди нашего табора, не переставая восторгаться каждой пойманной рыбой.
— Глянь, глянь! Опять потащило! — то и дело ахал он, хлопал себя по ляжкам и громко, с прихрюкиванием, смеялся… — А ну, мужики, дайте и мне попробовать!
— Садись, жених! Причащайся! — сказал кто-то, и все захохотали. И в самом деле, во всех своих незатейливых обновах он удивительно смахивал на несколько старомодного комедийного жениха.
Ему выдали удочку, щепотку мотыля, он присел на корточки и тут же потащил «королевского».
— Ну, пропал жених! — грохнули рыбаки.
— А точно, мужики, — сказал парень, когда клев чуточку перемежился. — Я ведь вроде как свататься иду. Вона деревня на дальнем бугре видна. Новоселки… Слыхали, может? Километра два отсюдова.
Вскоре «крестника» нашего забрало не на шутку. Новое пальто его лоснилось на боках от густой ершиной слизи. Кто-то посоветовал ему вынуть носовой платок, но вновь обращенный только отмахнулся и продолжал вытягивать ершей.
— Жених! — Теперь все уже стали так к нему обращаться, а он даже и не обижался. — Ты глянь, как фрак-то разделал! Невеста из дому выгонит!
— А пес с ней! — неожиданно став словоохотливым, отвечал парень. — Я уж теперь все равно не пойду. Поздно. Да, правду сказать, я больше из-за мамани. Маманю обижать неохота. Пристала как банный лист, — сходи да сходи! Может, и дотолкуетесь. Девушка, говорит, самостоятельная, в сельмаге продавцом работает. Светка… Слыхали, может? Хозяйственная, говорит, такая, все в дом тащит.
Он опять выволок ерша и продолжал:
— А я так раздумываю: рысковое это дело-то. Торговлишка! Засыпалась, раз — и ваших нету! А потом и получится: я тебя вижу, а ты меня нет!
Жених сделал из пальцев, обильно измазанных ершиной слизью, нечто похожее на решетку, после чего стал собирать улов в пожертвованный кем-то из нас целлофановый мешочек.
Согласно последней переписи, в Москве проживает семь миллионов двадцать восемь тысяч триста сорок один москвич. Из них восемь тысяч триста сорок один — бывшие лучезарцы.
Два раза в день — утром и вечером — эти лучезарские москвичи собираются на Павелецком вокзале. Они встречают и провожают родственников и знакомых, знакомых и их родственников и родственников их знакомых.
В остальное время суток они наравне со всеми работают в учреждениях и на предприятиях, смотрят по телевизору КВН, ходят по магазинам. И еще успевают выполнять различные просьбы и поручения, которые поступают из Лучезарска в письмах, по телефону, в телеграммах и с нарочными.
Все восемь тысяч триста сорок успевают, и только триста сорок первый не успевает. Как ни прискорбно, тот сорок первый — я.
И что больше всего обидно, просьбы пустяковые, а я почти ни одной не сумел как следует исполнить. Все что-нибудь да помешает мне. А вернее, это я сам отговорки придумываю в оправдание.
Судите сами.
У одного довольно гениального лучезарского художника слова белье с веревки пропало. Все как есть. Осталась только, извините, майка. Обворованный художник слова завернул эту, опять-таки извините, деталь туалета в бандероль и со своим личным автографом прислал мне.
«Ищи вора».
Как мне следовало поступить? Ну, разумеется, всесторонне обследовать предмет туалета и взять след. А я начал глупо философствовать — что, да как, да в каком смысле. Время-то и упустил. Обворованный художник слова, как потом выяснилось, на меня мало надеялся, другого жителя столицы попросил. Тот не в пример мне проявил расторопность, клич в прессу бросил. Привлек к поискам краденого широкую общественность.
А я в дураках остался.
Или вот другой случай.
Один знакомый знакомого моей лучезарской троюродной тети Клавы — спортсмен, физкультурник. Он ходок. Нет, ходьбун. Опять не то. В общем, он ходит на очень длинные дистанции. Пешком. Вот этот, стало быть, физкультурник купил там, в Лучезарске, себе ботинки. И не прошел он и десяти своих обычных сверхдлинных дистанций, как на левом ботинке отлетела набойка.
Троюродная тетя Клава сообщила мне по телефону, чтобы я в воскресенье в пять тридцать утра был в аэропорту Быково и встретил там рыжего Васю, который прилетит этим рейсом и проинструктирует меня, что я должен делать по поводу спортсменовской набойки.
Рыжий Вася, которого я по своей малой смекалке не без труда отыскал в аэропорту, разъяснил мне все очень просто: