3«Зима. Крестьянин, торжествуя…?»Нет! Вас, читатель, не зову я(Мне на традиции плевать)Заранее торжествовать.Пообождем. Еще не время.Сначала надо скинуть бремяПодготовительных трудов,Чтобы движенью поездовПреград не ставили метели;Чтоб над землей они свистели,Не обрывая проводов;Чтобы глубокие сугробыНе прерывали нам учебы;Чтоб и в столице и в селеСтрана зимой, как летом, пелаИ чтобы в жилах кровь кипелаНа реомюровском нуле!4В судьбе страны своей не волен,Крестьянин был уж тем доволен,Что мелкой рысью — как-нибудь —Он обновлял на дровнях путь.Но должен круто повернуть яИ углубить проблему. Глядь:Нам все пути и перепутьяСегодня надо обновлять.Мы на полозья смотрим косо…Еще бы! Вперекор всему —Мы жизнь саму,Мы жизнь самуУмело ставим на колеса.№ 32, 1933 г.<p><strong>Михаил Пустынин</strong></p><p>ГОТОВЬТЕ КАБИНЕТ!</p><p>(Письмо литератора Мальбрука, собравшегося в культпоход)</p>Меня мобилизнуть хотите вы? Чудесно! Ну, что же, я готов вполне. Мне закалиться интересноНа производственном огне!Заводы, фабрики, цеха и мастерские Меня, конечно, вдохновят… Но… виноват!Условия нужны мне, знаете, какие?Работать КОЕ-КАК я не согласен! Нет! Вы дайте мне уютный кабинет.Чтоб лился в окна свет не слишком резкий, Мне тюлевые дайте занавески. Моя организация тонка!Я не могу писать на уголке станка! Чтоб написать две-три частушки, Потребны мне диванные подушки.Чтоб я работать мог, тая в душе покой,Мне нужен кабинет, хотя бы вот такой.Чтоб я спокойно мог писать свои стихи там,Отделайте камин и стены малахитом!Тогда я напишу вам два иль три райка.Готовьте кабинет! Я буду ждать!! Пока!!!№ 18, 1933 г.<p><strong>Пантелеймон Романов</strong></p><p>НОС</p>Мещеров, заведующий, проходя по коридору, наткнулся на кучку сотрудников, которые стояли в уголке и, надрывая животы, чему-то смеялись.
Хотя это был непорядок, но заведующий, слывший великолепным человеком, не сделал им выговора, а, как бы по-товарищески заинтересовавшись, подошел и спросил, в чем дело, наперед уже улыбаясь. Сотрудники, захваченные за бездельем, смутились. Стыдно было хорошему начальнику показаться в некрасивом свете: за болтовней и смехом в служебные часы.
Тогда один, покраснев, сказал:
— Да вот, товарищ Мирошкин замечательные эпиграммы пишет. До того талантливо, что просто сил нет.
— Что вы говорите, это интересно! — сказал заведующий. — На кого и на что он пишет?
— Да на все и на всех. Только некоторые из них очень… с политической стороны… просто неудобно.
— Ничего, ничего, в своей семье можно, вы ведь знаете, я как раз отличаюсь «гнилым либерализмом», — сказал, улыбаясь, заведующий.
— Ну, Мирошкин, прочти, не стесняйся, тов. Мещеров не взыщет строго, — заговорили служащие, обращаясь к молодому человеку в узеньком пиджачке с короткими рукавами, из которых далеко выходили его красные руки.
Тот, сконфузившись, стал быстро отказываться, но на него насели уже все, и он, откашлявшись, прочитал:
«В одном нашем отделеЧто-то не видно работы.Мало говорят о деле,А рассказывают анекдоты».Заведующий, усмехнувшись, покачал головой, как качают при очень скользких вещах, и сказал:
— Остро, остро… А ну-ка еще что-нибудь. Про сотрудников есть?
— Есть, — сказал автор, поднял глаза кверху, подумал и сказал: — Вот:
«У нас есть общественник,Издает стенгазету,Любит блага естественныеИ предан Фету».Заведующий расхохотался.
