— Василий Захаров не умер, а жив. Он поправляется. Дней через пять-шесть мы выпишем его…
Улыбка на лице крестьянина враз исчезла, лицо вытянулось, глаза стали злыми.
— Как это жив? Как это поправляется? — заговорил он, задыхаясь. — У меня телеграмма… Это что же вы, товарищи хорошие, путаете, не можете покойника отыскать. Видно, вас еще в стенгазете не продергивали?! Слышишь, гражданка? Я из района бумагу имею при себе… Без покойника я не уеду. Вот погляди, полюбуйся, гроб во дворе стоит…
Сестра трижды менялась в лице, трижды хотела остановить собеседника, но он палил словами, как из пулемета. Из внутренних покоев вышла краснощекая сиделка в белом халате и встала возле сестры, ожидая, что будет дальше. Сестра резко сказала:
— Я тебе в последний раз говорю, что твой родственник Василий Захаров жив и поправляется.
— То есть, как это жив?! — зашумел крестьянин. — Подавай мне покойника! Это у тебя, может, другой Василий Захаров поправляется, а мой Васька помер, я это лучше тебя знаю, телеграмма у меня… Веди меня к главному доктору!
— Да что ты, дядя, с ума сошел?! — не своим голосом закричала сестра.
— Я тебе не дядя, ты мне не племянница…
— Гражданин! — загалдели столпившиеся возле них. — Орать здесь нельзя. А ты требуй, чтоб показали тебе родственника, вот… И вопрос разрешится конкретно. Очень даже странно ваше поведение. Вас утешают в смысле жизни вашего кузена, а вы делаете жесты кнутом и шапкой… Довольно глупо!
— Вот что, гражданин, — заговорила деловым голосом румяная сиделка. — Надевайте халат, идемте со мной. Василий Захаров в моей палате. Можете с ним свидание иметь. Надо, гражданин, быть сознательным…
Крестьянин сразу затих.
— Ах, мать честная, неужто Васька жив? — закрутил он головой. Раздались сдержанные хохотки, колкие словечки: «Видно, пьяный, не проспался еще», «Нет, должно, матка из люльки уронила его, головой ударился». Меж тем дядю обрядили в белый халат, повели по коридору. Он шел, нетвердо ступая по скользкому паркету. Сердце его сжималось недобрым предчувствием и страхом. Вошли в палату 25, сиделка остановила его возле койки и сказала:
— Ну вот, признавайте друг друга. — И ушла. Вытянувшись, лежал на койке молодой парень, глубоко запавшие глаза его приветливо взглянули на вошедшего.
— Вася, ты? — уныло спросил крестьянин.
— Я, брат… Нешто не узнал?
— Не узнал и есть… Шибко исхудал ты. И башка обритая. Значит, не умер, жив?
— Как видишь. А ты что? Ты не рад, что ли?
Кровь бросилась крестьянину в голову, заскучал живот, и ноги ослабли. Он шлепнулся на край койки и, давясь словами, забормотал:
— Как не рад. Известное дело — рад. Ведь ты не чужой мне, — смущенно замигал крестьянин. — Только видишь ли, Вася, какое дело вышло нехорошее… По моему адресу была телеграмма из больницы на деревню отстукана, что ты совсем померши. Я, значит, взгрустнул, поплакал тихомолком и побежал скорей доложиться об этом в сельсовет. А как считаешься ты у нас первым комсомольцем, общественником, там подняли великую бучу, выдали мне аванец средств и велели как можно скорей ехать за тобой, и купить красный гроб, и везти тебя.
Крестьянин передохнул и кивком головы откинул свисавшие на лоб волосы. Выздоравливающий, глядя на своего родственника, менялся в лице.
— Что за чертовщина такая, не могу понять! — сказал он слабым голосом. — Ну-ка покажи, что за телеграмма. Я сам просил, чтоб больница послала. Я без гроша, один. Ну-ка, покажи.
— Сейчас, сейчас. Она в кошеле, а кошель на вешалке. Тьфу ты, как прошиблись мы: за мертвым ехал, а ты живой. Главное дело в том, музыкантов из города вытребовали, человек двадцать трубачей да барабанщиков приехали к нам еще при мне. Избы украшают елками, траурные флаги, а плакаты парни стряпают, комсомольцы. Словом, похороны что надо. Эх, Вася, Вася, брат!.. А с музыкой все трудящиеся хотели выйти за пять верст вперед, в деревню Машкину, туда я должен привезти к завтрашнему утру твое тело, Вася…
Комсомольцу было смешно, больно и обидно. Но светлое сознание, что вот его, незаметного работника, оказывается, очень ценила молодежь, товарищи, — это сознание стало теперь в мыслях Василия Захарова во всей своей силе и сразу смяло было охвативший его гнев.
— Ерунда! — весело воскликнул он и приподнялся. — Ерунда! Сходи за телеграммой… И не печалься, что я жив…
— Эх, Вася! Не в том дело. А дело вот в чем. Главный член из города обещал прибыть и еще председатель комсомола.
Через две минуты комсомолец читал вслух телеграмму:
«Опасно больной Василий Захаров больнице Память Октября палате 25 помер. Переведите деньги. Администрация».
— Двадцать пятого помер ты, а сегодня двадцать седьмое. А уж завтра похороны твои.
— Ну, так и есть. Переврали, дьяволы! Не помер, а номер двадцать пять, палата. Понимаешь? Ну, теперь поезжай, брат Федор, разъясни там… Тьфу!