Однажды в 1970-м по улицам Нью-Йорка прошла демонстрация половых извращенцев. Они требовали равноправия с нормальными людьми. Полицейские любезно улыбались. Естественно, обошлось без избитых и арестованных. Наркоманы, психопаты, насильники, извращенцы давно стали нормой американской жизни. Для сотен тысяч американцев дух марихуаны заменил духовную жизнь. «У нас пермиссивное общество», — говорили буржуазные американские социологи. Пермиссивное значит «разрешительное». То есть общество, где все разрешено, все дозволено. Но почему же, когда на улицы выходили нормальные люди с наинормальнейшими требованиями прекратить войну во Вьетнаме, воздух оглашался свистом дубинок, хрустом костей, шорохом волочащихся по мостовой ног арестованных? «У нас репрессивное общество», — объясняли другие философы. То пермиссивное, то репрессивное. Противоречие? Ничуть. В мире извращенных представлений о добре и зле все наоборот — дурное разрешалось, доброе подавлялось.
Больное общество физически репрессировало президента Джона Кеннеди. К заговорщикам, организаторам убийства отнеслись пермиссивно — их постарались не найти.
Застрелили Мартина Лютера Кинга — репрессия за руководство освободительной борьбой чернокожих американцев. Его убийце Рею судьи сказали: «Если действовал с сообщниками — электрический стул. Один — пожизненная тюрьма. Выбирай». Суд длился минуту. Рей выбрал жизнь. К заговорщикам подошли пермиссивно. Они остались на свободе.
Но если пермиссивно убивать своих национальных лидеров, то кто же станет репрессировать за убийство чужих людей, желтых по цвету кожи и красных по убеждениям?
И лейтенант Уильям Колли по прозвищу «Рыжик» стрелял в женщин и детей.
У него, понимаешь ли, были плохие цифровые показатели. Его взвод отставал в соревновании с другими подразделениями. У тех была лучшая «трупная статистика». А Рыжик не хотел заниматься очковтирательством. Рыжик был честненький. Так его воспитали. В других подразделениях антенны на бронетранспортерах напоминали наколку для чеков в универмаге «Мэйси» вечером под рождество — почти доверху унизаны отрезанными ушами убитых вьетнамцев. У Колли же антенны болтались, как голый осенний ивняк на ветру. Капитан Медина в целях улучшения статистики велел стрелять «во все, что дышит». 102 человека из деревни Сонгми перестали дышать. Колли не забыл пристрелить из пистолета двухлетнего ребенка, который плакал в придорожной пыли. Он стоял приблизительно так же, Джонни, как ты на снимке из «Тайма», с той только разницей, что он не улыбался и не было на нем плакатика с призывом помогать Колли. В ту минуту Колли не нуждался в помощи. Он сам хорошо управлялся.
Когда вести о Сонгми выползли на газетные полосы, твоя страна, Джонни, разноголосо загомонила. Одни ужаснулись, другие полезли на рожон. Ура-патриоты вступились за Колли. «Во-первых, этого не было, а во-вторых, так им и надо», — хрипло взревела орда воинствующих шовинистов и дремучих мещан, свихнувшихся на почве антикоммунизма. Правда, сквозь их рев раздавались и кое-какие осмысленные силлогизмы типа «Почему только он, а не стоящие над ним капитаны, полковники, генералы и президенты?», «Мы ветераны войны, у каждого из нас за плечами свое Сонгми, но нас награждали, а не судили. Если мы герои, то и он герой. Если он убийца, то и мы преступники».
Кто-то засучил рукава, обнажив поросшие жестким волосом руки, где-то отметили повышение спроса на оптические прицелы. Возможно, кому-то привиделось 22 ноября 1963 года. 12 часов 43 минуты дня. Даллас. Перекресток Хьюстон-стрит и Эльм-стрит, семиэтажное морковного цвета здание книжного склада, сухие щелчки выстрелов, полузадушенный крик женщины, сменившей позднее фамилию на Онассис: «О нет, нет!..»
Президент освободил Колли. Подошел с пермиссивных позиций.
Ах, Джонни, ты был тогда слишком мал, чтобы понимать смысл происшедшего! Ты бегал в своем жокейском картузике и, наверное, не понял толком, по какому такому поводу твоя матушка заливалась счастливым смехом и на радостях испекла праздничный яблочный пирог, изобразив на нем цветными кремами американский флаг.
Да что там мамин пирог!.. Ты бы видел, Джонни, что творилось на Капитолийском холме — конгрессмены и сенаторы, враз позабыв любимые цитатки из Шекспира и библии, в плотоядном восторге повскакали со своих мест. Наконец-то они объединились — либералы и консерваторы, ястребы и белые в кровавую крапинку голуби. Были забыты все межпартийные дрязги, свершилось трогательнейшее слияние на общей почве — на пропитанной кровью и закапанной серым мозговым веществом почве деревушки Сонгми. Слетели фиговые листки, упали на капитолийский паркет вконец измызганные хитоны цивилизации. Чуть не четверть Америки понеслась в непристойном, обезьяньем хороводе, припевая: «Бей желтых, бэби, жги, красных, дарлинг!»