Но внезапно словно легкая тень пала на ликующую толпу. Нечто темное и пугающее, покачиваясь, нависло над головами. То выплыл из коллективной памяти огромный вопрос, чем-то напоминающий свитую из манильского каната петлю. Да, то был вопрос вопросов, всем силлогизмам силлогизм: «Так ли уж отличаются военные преступления нацистов, карой за которые стал приговор Нюрнбергского трибунала, от преступлений американской военщины во Вьетнаме? А если не столь уж отличаются, то почему же нет второго Нюрнбергского процесса? И почему за Хатынь, Орадур, Лидице вещали, а за Сонгми милуют?»
Теперь, в 1991 году, ты взрослый парень, Джонни. В руках у тебя пентагоновская повестка. Поразмысли, Джонни. История не президент. Она не помилует.
Этот респектабельный господин разгневан. Его, процветающего бизнесмена, владельца первоклассного ресторана «Мейфер Инн» на Квинзвей, 1184, в Торонто, почему-то заставляют вспоминать события, о которых он предпочел бы молчать вечно.
Восседая в кабинете своего заведения, оцениваемого в триста с лишним тысяч долларов, мистер Дмитро Купяк дает интервью.
Корреспондента влиятельной канадской газеты «Глоб энд Мейл» интересует один вопрос: как мистер Купяк реагирует на официальное сообщение о том, что против него в СССР возбуждено уголовное дело? Он обвиняется в массовых зверских убийствах двухсот человек на Львовщине, в военных преступлениях и измене Родине.
— Они пытаются морально убить меня, — сердится Купяк. — Если бы я был простым рабочим, меня бы не тронули. Но я создал это дело — ресторан — тяжелым трудом. Я виновен лишь в том, что богат. Они хотят лишить меня собственности…
Итак, к нему, видите ли, применен «классовый» подход. И только. Другой вины за ним нет.
Далее владелец «Мейфер Инн» доверительно сообщает, что он приехал в 1948 году в Канаду, не имея за душой ни гроша. Один добрый человек дал ему взаймы двести сорок долларов. И вот он, честнейший из честнейших бизнесменов, при помощи пота и мозолей округлил эту сумму до трехсот тысяч.
Когда другие корреспонденты попросили Купяка вернуться к основной теме интервью, он ответил, что выдвинутые против него в 1964—1967 годах обвинения являются «частью плана запугивания», что в убийствах мирных граждан он не замешан и сражался против «русской полиции».
— Подобные обвинения, — добавил он, — были выдвинуты еще раньше торонтской газетой «Вохенбладт».
— Почему же вы не привлекли эту газету к суду, если ее обвинения ложны? — резонно спросили журналисты.
— Я не хотел гласности, — насупившись, ответил Купяк.
— А что вы скажете по поводу дополнительных обвинений, выдвинутых против вас Львовским областным судом осенью 1969 года? — спросили спустя некоторое время другие дотошные газетчики. — Там, на Украине, не так давно осуждены ваши соучастники: В. Олейник («Голодомор»), А. Мороз («Байрак»), С. Чучман («Береза»), П. Чучман («Бенито») и другие. В определении суда прямо сказано, что атаманом этой шайки убийц были вы, мистер Купяк-Клей. И вам даже прислали из Львова в Торонто официальную повестку: «…Львовская прокуратура сообщает, что за преступления, учиненные вами в 1941—1945 годах на территории Львовской области УССР, против вас возбуждено уголовное дело, в связи с чем вы вызываетесь на допрос как обвиняемый… Для получения визы на въезд в Советский Союз и оплаты дорожных расходов вам следует обратиться в посольство СССР в Оттаве».
При словах «обратиться в посольство СССР» на бульдожьей физиономии Купяка заходили багрово-коричневые пятна.
— Я уже ответил, что не хочу гласности! — зарычал он.
И в самом деле, зачем гласность атаману националистической банды, главарю «бойовки СБ» (служба безопасности), бывшему агенту гестапо, вешателю мирного населения, поджигателю украинских и польских деревень, известному в националистическом подполье под кличками «Славко Весляр» и «Митько Клей», скрывавшемуся теперь за неоновыми витринами фешенебельного кабака в Торонто?!
Карьера Дмитрия Купяка началась в его родном селе Яблоневке на Львовщине, где он с братом Михаилом по кличке «Генерал» по заданию гестапо возглавил отряд карателей-полицаев, которых их хозяева натравливали на советских патриотов. На толстых, словно сардельки, пальцах этого мясника кровь односельчанина Ивана Зерского, супругов Яремкевичей и Максимишиных, колхозницы Марии Хохулы, слесаря Василия Чарковского… Сожженное дотла село Адамы, двести убитых и замученных украинских патриотов — таков кровавый след банды «Митька Клея».