Июльское утро, обещавшее прекрасный выходной день, Семен Петрович Столбов встретил горестным стоном:
— Как скверно устроен мир! Лучшим людям житья нет. Того и гляди, обзовут, заплюют, затопчут. Джордано Бруно сожгли на костре. У Коперника были крупные неприятности. Галилей тоже пострадал… Теперь вот я страдаю.
Столбов поскрипел кроватью.
— Страдаю, мучаюсь, — глухо пожаловался он. — А все из-за доброты своей.
Вообще-то Семен Петрович страдал от ломоты в пояснице. Но жена поняла его.
— Опять с кем-нибудь сцепился? — спросила она, подавая мужу грелку. — Психовал?
— Понервничал, — уточнил Семен Петрович. — Теперь вот на нервной почве не повернешься. Из-за наших молодых работников. Переживаю я за них. Другой бы сказал: какое мое дело, начальство есть. А что начальство? Нынешнее начальство подчиненным слова поперек не скажет. А вот я кому хочешь правду выложу. За всех душой болею.
— Вредно это тебе. Врач говорил, — напомнила жена.
— Вредно, — подтвердил Семен Петрович. — Но что поделаешь? Лучшие люди всегда нервничали.
— Нашел с кого пример брать, — упрекнула Столбова супруга. — У них, может, ни жены, ни поясницы сроду не было. А у тебя и жена и поясница.
— Не могу, — простонал Столбов, вылезая из-под одеяла и обмахивая распаренное лицо грелкой. — Как быть спокойным: ведь столько людей вокруг! И всем добра желаешь.
— Съездил бы лучше на дачу, — возразила жена, — делом бы занялся.
Семен Петрович сунул ноги в домашние туфли.
— На пиво дашь — поеду, — согласился он.
«И то сказать, чего мне мир переделывать, людей перевоспитывать? — размышлял Семен Петрович, припрятывая выданные женой рубли. — Надо о своем здоровье позаботиться».
И, поставив в хозяйственную сумку две большие банки — одну для клубники, другую для пива, Семен Петрович вышел из дому.
Июльское утро не обмануло надежд и стало лучезарным, веселым днем.
«Надо ведь, как печет, — недовольно думал Столбов, ожидая автобус. — Такой скверный мир, и никак его не переделаешь! Здоровье не позволяет».
Семен Петрович вздохнул и стал рассматривать собравшихся на остановке. Плохие это были люди.
Вот, например, девушка в ярком и наверняка дорогом платье. Ну что о ней можно сказать? Конечно, бездельница. Вырядилась на родительские деньги. Небось, в ресторан собралась. Сигары курить будет, коктейли пить и апельсинами закусывать. Нынешняя молодежь апельсины заместо картошки трескает. Скверная молодежь.
Или вот этот седовласый пенсионер с гладиолусами. Тоже бездельник. Зачем ему букет? Наверняка не домой везет. Какой-нибудь дамочке преподнесет, «будьте любезны» станет говорить, на карусели кататься. Нынешним пенсионерам только и занятия, что на карусели кататься. Скверные пенсионеры.
А что можно сказать об этих молодоженах с рюкзаками? Два раза уже поцеловались. И где? В общественном месте. На людях — любовь, а дома, небось, друг друга боксом потчуют. У нынешних супругов чуть что — сразу бокс. Скверные молодожены.
Люди, стоявшие на остановке, вызывали у Семена Петровича беспокойство и душевную боль. Ему страстно хотелось тут же, немедленно перевоспитать их, сделать лучше.
«Нет, нет, не буду и смотреть на них, — спохватился Столбов и даже зажмурился. — Мне нельзя нервничать: у меня жена и поясница».
Несколько мгновений Столбов крепился. Но вот раздался внятный голос его неусыпной совести. Стыдно, Семен Петрович, очень стыдно. Лучшие люди не слушают врачей, а о жене уж и говорить нечего. Не имеешь ты права молчать. Джордано Бруно, будь он на этой остановке, не смолчал бы. И Коперник с Галилеем выложили бы все, что думают.
Семен Петрович прокашлялся и уже открыл рот, но подкатил автобус, и прямо перед носом Столбова распахнулась дверь. Столбов сделал шаг в сторону и сладко сказал:
— Пожалуйста, проходите, пенсионер с гладиолусами. Проходите, дорогие молодожены. Садитесь и вы, девушка.
— Сначала вы, вы старше, — возразила девушка.
— Это неважно, — настаивал Столбов, подталкивая ее к дверям. — Вы наверняка торопитесь апельсинчики кушать.
К сожалению, последние слова, которые Столбов произнес особенно сладко, будто у него самого была во рту долька, апельсина, заглушил стук закрывающихся за его спиной дверей. Но это не сбило Семена Петровича с мысли.
— Да, апельсинчики не картошка, их можно пудами трескать. Только где нам с вами, граждане! — молвил он, обращаясь к пассажирам и переходя со сладкого тона сразу на горький. — Это на родительские деньги вкусно. Так я говорю, девушка? Вкусно ведь?
— Извините, я вас не понимаю, — растерянно улыбнулась девушка, которую Столбов пропустил впереди себя в автобус.
— Смотрите, какая вежливость, — поразился Столбов. — Что значит в ресторане с утра не побывала. Нынешняя молодежь, она только до ресторана слово «извините» помнит. А как в ресторане сигар накурятся, коктейлей напьются, апельсинами объедятся, — тут уж им не попадайся. Обзовут, заплюют, затопчут.
Семен Петрович со всхлипом вздохнул, будто его уже начали топтать, и устремил взгляд в сторону девушки, которая безуспешно пыталась спрятаться за молодоженов.