— Я, ваше-ство, будучи надворным воробьем, не могу себе позволить серьезного отношения к вопросу о свободе, ибо сей вопрос не значится в числе разрабатываемых ведомством, в котором я имею честь служить…
— Фа-акт, — снова каркнула ворона. Ей все равно, что подтверждать.
А по улице текли ручьи и пели тихую песню о реке, куда они вольются в конце пути, и о своем будущем:
— Широкие, быстрые волны нас примут, обнимут и в море с собой унесут, и снова, быть может, нас в небо поднимут горячего солнца лучи, а с неба мы снова на землю падем прохладной росою в ночи, снежинками или обильным дождем.
Солнце, великолепное, ласковое солнце весны, улыбается в ясном небе улыбкою бога, полного любви, пылающего страстью творчества.
В углу сада, на ветвях старой липы, сидит стайка чижиков, и один из них вдохновенно поет товарищам где-то слышанную им песню о Буревестнике.
Я встретился с ним на улице и отступил пораженный.
— Иван Иванович, вы ли это?
— Я, — сказал он, — представьте себе, это я.
— Что с вами? Вы болели?
Он действительно выглядел неважно, похудел, позеленел. Словом, это был тот же Иван Иванович Сметкин, которого я нередко встречал, но в другом, я бы сказал, весьма ухудшенном, удешевленном издании.
— Я, понимаете, в Крыму был, — сказал он.
— Малярия? — догадался я. — Ужасная болезнь. Она там часто подстерегает около моря.
— Дело не в малярии, — сказал он. — Крым мне вообще противопоказан, а я уже много лет туда езжу. Ну, первые годы это было еще ничего, в прошлом году я еле дотянул до конца, а в этом году сразу как приехал, так себя почувствовал очень плохо. А в следующем году придется опять ехать, хочешь не хочешь.
— Зачем же ехать? — спросил я удивленно.
— Зачем? Видите ли, мне по состоянию здоровья показана деревня. Обыкновенная деревня.
— Так почему же…
— Почему? — Он усмехнулся. — Кто же туда ездит, в деревню? Кого я там встречу? Колхозников? В месяц отпуска я успеваю, дорогуша, больше, чем за одиннадцать месяцев работы. Этот месяц, так сказать, целый год кормит.
Мое непонимание, моя наивность, видно, раззадоривали его. Может быть, какое-то чувство осторожности и подсказывало ему что-нибудь, но он не дал воли этому чувству.
— Вот, — сказал он, — пальто на мне. Коверкот?
— Коверкот, — сказал я. — Очень хороший коверкот.
— То-то и оно. Старшая моя дочка, Ирочка, безо всяких экзаменов принята в институт?
— Принята.
— Мать получает персональную пенсию неизвестно за что или известно за что?
— Неизвестно за что.
— Да что говорить. Вот галстук. Да вы пощупайте, вы не бойтесь. Вы чувствуете, какой это галстук? Вы его за пятьдесят рублей не достанете. А мне он стоит рубль семьдесят две копейки. Какой-то там третий брак, а на нем пятнышка нет. Так вот этот галстук тоже заработан на курорте, а вы мне предлагаете ехать в деревню под Тулу. Кто я такой, чтобы ехать в деревню под Тулу?! Управляющий трестом? Летчик? Главный инженер? Извините, я маленький человек, мое место в Крыму. Почему? Да потому, что сюда, а не в деревню, куда вы хотите меня послать, съезжаются нужные люди. Лежишь на пляже, а рядом с тобой голыш. Кто этот голыш, по-вашему?
— Я не знаю.
— Ах, не знаете! Этот голыш — начальник управления наркомата или там, уж на худой конец, директор завода. Слово за слово, а через неделю я его просто Володей зову. Скажите, имею я начальника управления наркомата в вашей деревне? Или я его там не имею? Или я вместо него там имею черт знает что. Я за отпуск такие знакомства завожу!.. А главное, просто все это делается: «Простите, это ваши трусы?» «Да, мои». «А я думал, мои». И через две недели я его Володей зову и по плечу хлопаю. А во время волейбола прямо говорю: «Тюлень ты, Володя», — а он смеется. Такой загорелый, в трусиках или в белых штанишках. А в Москве этот тюлень Володя сидит в кабинете из свиной кожи, управляет объединением, и на прием к нему можно попасть на шестой день. Знакомств нужно заводить как можно больше. Два-три отпадут — кто умрет, и это бывает, кого переведут, кто не признает. Вообще в этом деле усушка и утруска довольно большие. И все, главное, просто. Звонишь ему по телефону: «Сережа, ты? Здорово, Ваня. Ну как твои волейбольные дела? Ты же хотел в Москве продолжить. Не выходит? А что я тебе говорил? Перегрузка, дела. Верно, верно, я и сам завертелся. Сережа, устрой мне, пожалуйста, то-то и то-то. Я к тебе зайду. И так далее».
Но вот бывает непредвиденный случай. В позапрошлом году я с одним познакомился. И в волейбол я с ним играл, и рассказы его идиотские слушал, и на пикнике я для его удовольствия в сарафане плясал. Словом, он мною бредил. А в Москве являюсь к нему — помер. Скоропостижно.