Месяца тоже разные бывают. Год на год непохож. Бывает год — на управляющих трестами не смотришь, а бывает год — и заведующего отделом сюда подай, хоть что-нибудь. Но тут нужен все-таки человек настоящий.
Во-первых, в волейбол надо играть, во-вторых, плавать. Я ведь всего этого раньше не умел. В-третьих, шахматы. Обязательно вы должны уметь плохо играть в шахматы. Почему плохо? Чтобы вы проигрывали, вот только поэтому. Ни для чего другого. Да что говорить, я везу с собой каждый сезон не меньше 20—25 новых анекдотов. Все это очень нужно.
Да, заговорился я с вами… А то, бывает, такой попадется, все хорошо: и Ваня и трусы, а как дело дошло до чего-нибудь, так сухо скажет: если, мол, твоя мать по нашим законам имеет право на персональную пенсию, то ей без моего письма дадут. И в глазах нет уже былой ласки. Так что… Заговорился я с вами. У меня дел сегодня по горло. Всех их надо проведать, моих новых ялтинских знакомых. Пока они еще, так сказать, тепленькие.
Первый месяц после приезда у нас самый боевой считается. Покамест он загорелый и ты загорелый — тут самая работа. А то как отгорать начинает какой-нибудь начальник управления, так он понемножку забывать начинает. А то сразу так: «Эх, и загорели мы с тобой, Николаша!» — И к зеркалу подойдешь с ним в обнимку. «А помнишь нашего Клинкова, который тогда на волейбольной площадке растянулся, когда ты здорово низкий мяч взял? А помнишь то, а помнишь другое, а нельзя ли мне тебя попросить и так далее». Сейчас время боевое. Первый месяц. Он основной!
— Подождите, Иван Иванович, — сказал я, хватая его за руку. — А вам не приходило в голову, что все это, так сказать, недостойно…
— Эх, милаша, не наводите тень. Работник, надо вам сказать прямо, я небольшой. А потом от работы, надо прямо сказать, человек не поправляется. Работать, милаша, каждый может. Это что! Ну, я побежал. Сейчас время боевое. В партию прием открыт. Вот я и думаю путем моих знакомых что-нибудь предпринять. Да вот трое отказали. Загорелый, загорелый, а как дошло до рекомендации, так не может. А один дал. Заговорился я с вами, бегу. Очень быстро загар отходит. С каждым годом, я замечаю, он все быстрее и быстрее отходит. А у нас пока загар — самая работа. Как вы считаете, я еще очень загорелый?
Не дожидаясь моего ответа, он убежал. Я поглядел вслед его вихлявой фигурке.
— Подождите! — закричал я, но он уже был далеко.
Я вспомнил о том, что познакомился с ним на пляже в Сочи, и что устраивал ему билеты в театр, и что достал ему редкую книгу, которая была ему нужна для подарка какому-то человеку, и что…
Ах, лучше не рассказывать, о чем я вспомнил…
В психиатрическую больницу поступил странный больной. Он говорил тихо, рассуждал здраво, читал газеты и на этом основании был посажен в полубуйное отделение. Врачи его выслушали, выстукали, спросили: «Какой сейчас месяц? Какое число? Что вы вчера кушали?» — а затем хитро подмигнули друг другу и вынесли резюме:
— В полубуйное. Пока безопасен, но в дальнейшем может ожесточиться.
Больной Петр Ручкин, не вникая в тайны медицины, выслушал приговор спокойно, полагая, очевидно, что в сумасшедшем доме лучше не спорить. Он решил подождать несколько дней, надеясь, что родственники отыщут его и недоразумение рассеется.
Надо думать, что у Петра Ручкина крепкие нервы и счастливый характер.
Сидит Петр Ручкин в сумасшедшем доме день, два, три… семь дней. Кругом него — больные, издерганные люди, одержимые многообразными маниями. Петру Ручкину тоскливо и даже жутко, но он продолжает надеяться. Врачам Ручкин говорит:
— Поймите, что тут какая-то чепуха. Я служащий Снабсбыта. Вполне здоров…
Врачи делали понимающие лица:
— Успокойтесь, больной, не волнуйтесь, примите ванну или душ.
А потом совещались между собой:
— Отрицает, как и все. Жаль беднягу, но явно сумасшедший.
— Пропишите ему успокоительного, коллега.
Сидит Петр Ручкин. Единственно, кто удивлен, — это больничные сторожа и санитары…
— Толковый больной, — говорят они. — Читает книги и газеты. Нам разъясняет. Побольше бы таких. Прямо была бы не служба, а малина.
Впрочем, сторожа и санитары, как известно, люди в медицинском отношении невежественные, и потому их суждения носили явно дилетантский характер.
Однажды в больницу к заведующей Скобелевой явилась женщина, которая, назвав себя женой Петра Ручкина, спросила, почему и на каком основании держат в сумасшедшем доме ее мужа.
Заведующая внимательно осмотрела просительницу и сказала:
— Успокойтесь, гражданка, не волнуйтесь. Ваш муж находится под наблюдением опытных психиатров, а оставлен в больнице по распоряжению краевого отдела здравоохранения… Обращайтесь туда.
На другой день жена Петра Ручкина пришла к одному из многочисленных крайздравских начальников и поведала ему свое горе.
— Ничего не понимаю, — удивился тот. — Вы же сами просили поместить вашего родственника.
— Никогда я не просила.
— Вы Ручкина?
— Я Ручкина.
— Ваш муж — Алексей Ручкин?
— Мой муж — Петр Ручкин.
— Вы твердо уверены, что он Петр?
— Убеждена.