Дед еще ближе придвинул кружку и взвел курок пистолета. Услыхав этот звук, Винтертум зажмурился и поспешно опрокинул кружку в рот. Водка огнем хлынула по его телу, и он закашлялся.
— Чихни! — ласково сказал дед Гаврила, наполняя кружку опять. — Это помогает.
— Я… я больше не могу, — пролепетал штурмбаннфюрер, дрожа.
Черный кружок пистолетного дула уставился в его глаза, и голос деда Гаврилы, внезапно ставший угрожающим, загремел:
— Что? Партизанским угощением брезгуешь? Да как ты смеешь! Пей, собака!
Винтертум простонал и, закрыв глаза, выпил вторую кружку. Дед Гаврила тотчас же наполнил ее в третий раз. Изба поплыла у немца перед глазами, и дед Гаврила раздвоился.
— Пей, пей, милок! — приговаривал партизан. — Водка — чистый первач! Пей без капризу!.. А то у меня характер нетерпеливый стал.
Винтертум выпил, вдруг заклохтал, как курица, и грузно сполз под стол.
— Пущай передохнет, — сказал дед Гаврила. — Достаньте-ка, хлопцы, огурчиков, теперь мы выпьем по кружечке.
Через полчаса дед Гаврила приказал поднять Винтертума. Но тот не очнулся даже от пинка сапогом. Тогда Степа наклонился над ним и заглянул в лицо.
— Не дышит, — сказал Степа, выпрямляясь.
— Да ну? — удивился дед Гаврила. — Вот те и на! Не ожидал. Я думал малость споить его, чтоб легче было утащить его в лес, а он того-с… До чего слабая нация! Непрочный элемент! Сплошные эрзацы! Пора, ребята, до лесу! Пошли!
И, закончив надгробное слово над Винтертумом, дед Гаврила вместе с товарищами вышел из избы, и все трое растаяли в серых предрассветных сумерках.
№ 21—22, 1944 г.<p><strong>Семен Кирсанов</strong></p><p>СОН ЗЛОВЕЩИЙ, ЗЕЛО ВЕЩИЙ</p>Под бетонным потолком,под железным колпакомфюрер спит в подземной спальне,страхом скрючена рука,острый нос на роже сальной,под глазами два мешка,над губой торчит щетина,спит Адольф-полумужчина,над Берлином бомбопад,остальные все не спят.Мимо спальни ходят слуги,сообщают тихо слухи:— Говорят… опять котел:…Русс… до Пруссии дошел…Говорят… Иван уже…на германском рубеже……Говорят… попался Гаман…Расстрелял сто тысяч там он.…Как податься нам в Мадрид……Тише, с фюрером припадок…Сон его теперь несладок,он рычит, он говорит…Фюрер спит под колпаком,под бетонным потолком,на лице его ожоги,забинтованные ноги.Фюрер мечется в постели,он увидел вещий сон,что два раза был расстреляни сто раз повешен он.Видел онв своем кошмаре,что по длинному шоссеон шагал, его по харебили, били, били все.Он проснулсявесь в потуи уперся в темноту.У дверей стоит охрана —два эсэсовских уркана,говорят между собой:— Дело — дрэк, конец плохой.— Я один замучил тристарусских пленных большевистов.— Нас в Швейцарии найдут.И в Испании! И тут!..Может, фюрера угробить?Нас помилуют, должно быть!..Под бетонным потолком,под железным колпакомГитлер пальцем карту мерит,веки щурит, зубы щерит:— …До границы сорок точно,за три дня пройдут они…Сто — по Пруссии Восточной,тоже считанные дни…От Варшавыдо Берлинавсей дороги половина!..А они — идут, идут,скоро, скоро будут тут!Надо золото скорееотослать за Пиренеи…Бриллиант зашить под кожу!..Ужас корчит злую рожу,истекает пеной рот,черным мучимый недугом,слышит он — шаги за Бугом,видит свой последний год,чует он петлю на шееи на набережной Шпрееслышит голос:— Суд идет!№ 26—27, 1944 г.<p><strong>Алексей Толстой</strong></p><p>КАРТИНА</p>