На Замоскворечье спускались весенние сумерки.
Писатель Николай Синицын неспешно прогуливался, стараясь отогнать горькие мысли. Вчера на одном собрании жестоко раскритиковали его новый роман «Тупик». Больше всего досталось литературному языку, который был единодушно признан стандартным, сухим, а кто-то даже назвал его нищенски-бедным. Правда, автор «Тупика» относил эту резкую критику за счет личного недоброжелательства и мелкой зависти, но все-таки неприятно…
Синицын шел по улице Островского, бывшей Малой Ордынке. Тут когда-то жили именитые купеческие тузы, чей душный быт гениально описан Островским. Все здесь изменилось. Но старые особняки — очевидцы давних дел и дней — еще сохранились.
«Вот этот домишко наверняка был при Островском, — подумал писатель, свернув на проходной двор с небольшим сквериком. — Экая старина!»
Перед ним стоял флигелек с крошечными окнами. На его фасаде Синицын разглядел мемориальную доску:
Глубокое умиление охватило писателя. «Так вот, — размышлял он, — вот где родился русский гений! В этой лачуге текли его младенческие годы! Ни тебе центрального отопления, потолки низкие, сторона несолнечная. А удобства? Можно себе представить! Д-д-да…»
Синицын грустно усмехнулся. В одном окне вспыхнул свет, и он подумал, что, может быть, именно в этой комнате сто двадцать лет назад сидел за столом, уча букварь, мальчик с большим лбом и вкось поставленными серыми глазами…
— Ну, как, нравится? — услышал он веселый голос.
Возле него стоял пожилой добродушный мужчина с метлой и совком. Писатель не любил, когда прерывали его размышления, но дворник так лучезарно улыбался, что не ответить было нельзя.
— Вы о домике? Что ж, сохраняется он, как видно, тщательно. Молодящегося старичка напоминает!
— Предложи-ка теперешним писателям здесь квартиру. Вот бы завертели носами! — Дворник засмеялся. — Им тут неподалеку какие же дома отстроили! У меня там шурин в истопниках. Здорово, должно быть, они пишут теперь!
— Вы думаете? — весело отозвался Синицын. Неожиданный собеседник ему понравился.
— Живучи в таких домах, плохо не напишешь, — убежденно заявил дворник.
«Вот с кем надо общаться, — растроганно подумал Синицын. — Как нам нужна эта непосредственность, это почти детское благоговение перед талантом! Чувствуешь себя значительнее, выше».
— А кто занимает квартиру Островского? — спросил он, чтобы продлить разговор.
— Люди занимают, жильцы. А ты зайди туда, не стесняйся. — Доброжелательность к незнакомцу так распирала дворника, что он даже перешел на «ты».
— Неудобно.
— Чего там неудобного? Иди, — ободрял дворник. — На жулика ты не похож. Ну, не хочешь туда, — зайди к нам погреться.
…Веселый дворник быстро накрыл стол и поставил перед гостем пиво.
— Кто у вас играет? — спросил гость, увидев пианино.
— Дочь учится в консерватории, певицей будет. Да ведь и я, можно сказать, пою неплохо. Меня сам начальник районной милиции хвалил. Это, брат, не шутка. В кружке хоровом состою.
Синицын хотел было открыться хозяину и свернуть на подробный и душевный разговор о писательском творчестве, но тот, к его огорчению, смотрел на литературу сквозь призму мнений шурина-истопника, подходя к ней, так сказать, не с парадного, а с черного хода.