Ночью лил дождь. Утром из-за этого дышалось вкусно и легко. Да что там дыхание! Всё тело стало лёгким, почти невесомым. Аннушке казалось, что если она как следует оттолкнётся ногами от земли, то не просто подпрыгнет, а взлетит. Тревога, ещё вечером давившая на грудь, не дававшая вздохнуть лишний раз, то ли исчезла, то ли затаилась. Все страшные события последних дней как-то отдалились, словно Аннушка не видела их последствия своими глазами, а прочитала о них в книжке. Возможно, в какой-то мере это так и было. Аннушке представилось, что весь её мир ограничивается оградой усадьбы, а всё, что начинается за воротами, – выдуманная кем-то история, записанная в гигантскую книгу. Большие кованные ворота и были обложкой этой книги, и каждый раз, когда Аннушка выходила за эти ворота, она на самом деле просто читала.
Аннушка тряхнула головой. Сегодня «читать» не хотелось. Хотелось запереться в маленьком мирке близкой реальности, обнять всех родных и занять день простыми хлопотами. Последнее желание удалось осуществить без проблем.
Аннушка порхала по дому, занимая руки и голову рутинной работой. Всё спорилось и успевалось. Всё было в радость: и перебирать испачканными липким соком пальцами ягоду для варенья, что затеяла варить Татьяна Михайловна; и наводить порядок на дальних стеллажах в библиотеке, смахивать пыль с каждого фолианта, осторожно всматриваться в каждый том, с теплотой узнавать старых знакомцев, с предвкушением обнаруживать, что ещё не всё прочитано; и занимать Николеньку заданиями, играми и разговорами, чтобы он не сбежал из дому и не влез куда не следует из-за своего неуёмного любопытства; и обсуждать фасон свадебного платья с сестрой, которая засела тут же в библиотеке и, обложившись журналами мод, пыталась хоть как-то заполнить время до встречи с женихом.
Всё ладилось. На душе было светло и покойно. Даже явление Милованова в усадьбу не вызвало никаких тревожных чувств. Сосед прибыл ближе к вечеру. Потерянный и смущённый, он словно сам не до конца понимал, зачем он здесь. Иван Петрович устроил гостя в гостиной, где к тому времени собралось всё семейство, и лично занимал беседою, пока барышни с маменькой вышивали у окна скатерть, а Николенька что-то увлечённо чиркал в тетрадке с клетчатой матерчатой обложкой.
Михаил Николаевич был вежлив и приятен. Аннушка сноровисто орудовала иголкой, мелькающие перед глазами Знаки с оставшейся последней чёрточкой и сиротливо виднеющимся единственным треугольником не раздражали, всего лишь напоминали о том, что завтра историю её поспешного пари можно будет считать завершённой. Сосед очень органично вписался в собравшееся в гостиной общество и с чрезвычайно заинтересованной миной слушал заливающегося соловьём радушного хозяина, а если и отвечал время от времени невпопад, выдавая тем самым, что внимание его напускное, то делал это столь мило, что Иван Петрович охотно ему это прощал.
– Выглянула бы ты на двор, – озабоченно обратилась к Аннушке Александра Степановна, заглянув сквозь дверь в гостиную.
– Случилось что? – нахмурилась Аннушка, откладывая свой угол скатерти, на котором под проворной иглой уже алели гроздья рябины и косился круглым глазом нахохлившийся снегирь.
– Не знаю, – покачала головой бабушка, – но подопечный твой к тебе рвётся, а Васька, выпивши, на него строжится да со двора гонит.
Домашние и гость замерли и внимательно следили за Аннушкой, понимая, с кем она разговаривает и что разговор этот принёс ей толику беспокойства.
– Подопечный? – спросил Николенька, подняв голову от записей.
– Который? – уточнила Аннушка.
– Архип, кажется, – повела плечом Александра Степановна. – С сестрёнкой он.
Аннушка кивнула, послала окружающим извиняющуюся улыбку и поспешила на задний двор.
На подступах к крыльцу, уперев руки в бока и покачиваясь из стороны в сторону, стоял дворовый Васька.
– Ты чо думаешь-то? – выговаривал он съёжившемуся перед ним Архипу. – Барином себя возомнил-то? Свистнешь только, и к тебе Анна Ивановна бегмя прибежить? А накося! Выкуси!
Васька свернул жилистую пятерню в корявый кукиш и ткнул его едва не в нос мальчишке. Тот молча исподлобья смотрел на обидчика и крепко прижимал к себе рыдающую Дуняшку.
– Не до тебя ей! Привыкай! Барам-то не до простого люда, поди! Не до бед их, не до горестей! Хоть передохните вы все! Плевать им! Понял-то? Им кутёнки важнее-то! Иди отседова! Слышь? Иди-ко! Не тебе решать, когда вы увидитесь!
– Но и не тебе, – тихо произнесла Аннушка в спину разошедшегося Васьки.
Тот умолк и медленно обернулся. Встретился взглядом с Аннушкой, поморгал недоуменно и, пьяно икнув, сообщил:
– Ходють тута… К вам-то… Пова-а-адился… А неча!
Аннушка поморщилась от густого сивушного духа и велела:
– Ступай, Василий. Проспись, пока папенька не увидел.
Васька сразу скис, выражение лица его стало плаксивым и обиженным.
– А я чо? Я ничо! – забормотал он, размазывая по лицу пьяные сопли. – Ходють оне! А она-то – нет! Не ходит! Одне косточки осталися. На-а-астенька!
– Проспись, – с нажимом повторила Аннушка, чувствуя, как по спине ползёт липкий холодок.