Орлова обиженно поджала губы. От этой гримасы складки на лице у неё, у крыльев носа, стали ещё глубже, ещё заметнее, прибавив хозяйке в неверном свете трепещущего на ветру огонька с десяток лет.
– Удивляюсь я на вас, Анна Ивановна! – заскрипела она. – Вроде и не ребёнок давно. А всё свой дар на забавы пускаете! Школы, науки… Для кого? Вы б ещё телятам али курам азбуку преподавать начали! Зачем это всё для крестьян? У них головы под это неприспособленные! Вот и бегут горемычные от ноши непосильной! И Петенька мой, на вас глядючи, тоже в эдакой ерунде…
Орлова скрипела. Голова у Аннушки болела всё сильнее. Перед глазами мельтешили тёмные мушки. Даже земля, казалось, начала шевелиться. То, что у ног сошедшей с крыльца вдовы действительно что-то движется, стало понятно по тому, как тихонько взвизгнула Ольга и как дёрнулась сама Мария Гавриловна. Дёрнулась и чуть подалась вперёд, высветив крупную серую мышь, нагло копошащуюся среди людей.
Оказавшись в центре всеобщего внимания, мышь ещё пару мгновений что-то жевала, затем вальяжно развернулась и за мгновение до того, как на неё опустилась карающая вдовья туфля, юркнула в спасительную тьму.
– Ох и развелось их в последнее время, – посетовала Орлова, в очередной раз сменив тональность беседы. – Напасть прямо какая-то! Вернее, это на кошек моих напасть, а мыши этим пользуются. Вот не ведутся кошки, и всё! Уж с год как. А может, и более… Дохнут да пропадают!
Орлова причитала, а Аннушка с ужасом разглядывала то место, рядом с которым не так давно сидела мышь. На одном из обломков досок, которыми была вымощена дорожка от калитки до крыльца, чернел грязный отпечаток огромного сапога с орнаментной набойкой на каблуке.
– Приступ? – спросил Михаил, подхватывая резко побледневшую видящую под локоть.
– Голова? – заботливо уточнила сестра и кинулась поддерживать Аннушку с другой стороны.
– Мыши испугалась? Да не бойся, я шугнула её уже, – покровительственно утешила гостью Орлова.
– След, – трясущимися губами выговорила Аннушка и указала на доску.
Все посмотрели вниз, Мария Гавриловна даже свечку пониже опустила, чтобы получше разглядеть. Разглядела и заговорила осуждающе:
– А? Так ты чего всполошилась-то, след и след… Ты что, подумала, то чужой и лихой человек оставил? Так нет. Это мужа моего покойного сапоги… Петенька их вот донашивает. Велики они ему, неимоверно, хлябают да вихляются… Но так он их на балы и не таскает, так, по лесу пройти, или вот как сегодня, в овсерваторию свою – звёзды в трубу смотреть… Хотя какие сегодня звёзды? Тучи одни!..
– Где у вашего сына обсерватория? – перебил её Милованов.
– А? – растерялась непривычная к подобному обращению вдова.
– Обсерватория где? – рявкнул Михаил, отпуская локоть Анны и делая шаг вперёд.
Аннушка ещё успела заметить, что на сюртуке соседа пониже спины вызывающе белеет прореха, доказывая, что перемахнуть плетень без потерь не удалось, как за домом, у самой кромки леса, полыхнуло во всё небо. Аннушку скрутило от боли.
Окружающие тёмного всполоха видеть не могли, но не по себе стало всем. Милованов обернулся, увидел оседающую на землю видящую и вновь вцепился ей в локти.
– Началось? Где? – голос его звучал глухо, отрывисто.
Аннушка могла бы сказать, что началось всё давным-давно, а сейчас всё заканчивается. Но говорить не было ни сил, ни желания. Она подняла дрожащую руку и указала в дальний угол то ли сада, то ли огорода, тянущегося за орловским домом, где в темноте угадывались очертания кривенькой сараюшки.
Милованов разжал руки и ринулся во тьму.
– Куда?! Клубника! Клубнику не потопчи! – запричитала ему вслед Орлова.
Внимания на неё никто не обратил. Все ринулись за Миловановым. Впереди Андрей, следом – Аннушка и Ольга, поддерживая друг друга.
Михаил бежал. Ноги разъезжались на жирной влажной земле. В темноте чётко слышались хруст, приглушённые чертыхания и тяжёлое дыхание Андрея за спиной. Впереди царило безмолвие.
Михаил бежал, а в памяти мелькали картинки. Вот Орлов на балу ногу о кадку с цветами зашиб и, прихрамывая, мчится к выходу из зала. Что его подгоняло? Неловкость из-за поведения маменьки, или ритуал провести спешил?
Вот Петр Ростиславович мнется на пороге беседки, лепечет что-то о школе, книгах, своей забывчивости… Смущен. Стесняется своей рассеянности? А может, услышал часть разговора и испуган?
Или вот карта: родная усадьба, усадьба Кречетовых, меж ними крохотный клинышек Орловской усадьбы, а вокруг крестики жмутся, которыми Андрей места, где тела нашли, отметил.
Михаил бежал и корил себя за то, что не заподозрил мальчишку сразу. Турчилина заподозрил, а этого гаденыша – нет. Размер ноги мал? Со следом не совпадает? Что с того? Прав был Амос. Он идиот!
Бежать пришлось неожиданно долго, а может, это мгновения вдруг растянулись и стали длинными и вместительными. Они вместили в себя все страхи и опасения, все тревоги и сожаления. Они вместили всё. Поглотили и не заметили, остались такими же пустыми и равнодушными к суете, к бессмысленным человеческим потугам что-то изменить и переиначить.