И Бэтмен улыбнулся не менее холодно - ледник - и начал последовательно снимать нагрудник, наручи, ножные латы. Расстегивать неопреновые брюки, хотя мог бы уже вжимать Джокера в стену, вдавливать в пол, поставить на колени, отдирать за волосы…
Жаркая тень памяти мелькнула, пронеслась под кожей, летняя, но истаяла перед нежданной серьезностью момента.
- Поможешь мне? - горько спросил он, пытаясь изобразить нечто бодрое, а если получится, даже издевательское - нелегкая задача с его нетренированной мимикой. Гримасы благочестивых переживаний и без того утомили его лицо - мышцы у глазных орбит особенно пострадали, болели, казалось, почти трещали от натуги.
Жуткий клоун вздрогнул, резко скривился - чуть не сорвал пару шлевок у пояса, когда рывком выдернул анидовый геройский ремень, и сильно хлестнул им себя по поврежденной кисти и бедру, не рассчитав силы.
- Чего еще изволите, Ваша Светлость? - прохрипел Бэтмен, оглядывая, как двигаются кривые, окрашенные губы, как все быстрее мелькает розовый язык.
- Руки подними и держи перед собой, - приказал Джокер сипло.
Приказ был исполнен, и Бэтмену связали руки собственным ремнем: черная шнуровка ощутимо врезалась в запястья - памятный японский шрам исказился, натянулся.
- Снимай, - приказал разъяренный злодей, вскидывая подбородок. - Брюки снимай.
Черт знает, почему он так разозлился - выступать против него в Айсберге оказалось менее дерзко, чем позволить ему взять причитающееся…
- Еще немного, Джек, - не скрывая злобы в голосе, поднажал он, вдумчиво пробуя на вкус прежде неизведанное подчинение. - Еще чуть-чуть. Помоги мне.
- Думаешь, я поверю, что ты не можешь управляться с такой, - Джокер махнул на обмякшие кисти, безвольные пальцы, увязанные ремнем, - помехой? Давай. Спускай штанишки, блядина, и я тебе кое-что покажу.
- Ты не выглядишь уверенным, - вернул ему издевку Брюс, не умеющий теперь страдать в одиночку - не с ним, не в такой момент. - Мы же хорошо знаем друг друга, не лги мне.
- Сейчас… еще лучше… узнаем, - возвестил насильник, обещающе вскидывая брови, быстро разлизывая потемневшие, блестящие от обильно выделяющейся слюны уголки взрезанных губ.
Брюс угрюмо застыл, активно рассчитывая исход - искупление, осквернение, отчуждение, и никакого выхода - но брюки спустил вместе с бельем.
Джокер нелогично помрачнел, внимательно следя за ним.
- Какое рвение. Я говорил только о брюках, куда торопиться? На колени, - объявил он, быстро утираясь от слюнотечения уцелевшим рукавом прокопченного пиджака, суетливый и нервный. - Снова. На. Колени.
Поцелуй в чертовом тоннеле под Айсбергом вспыхнул на губах, и Брюса вдруг накрыло страшнейшей волной жалости - бедное, больное, безнадежное существо, желанное, темное, кривое…
Равнозначное ему.
И он сам опустился на колени - можно было искать не только его мягкости, но и его твердости, если он и правда хотел что-то менять хотя бы в себе - и усмехнулся против воли.
- Никакого уважения для тебя, - просипел очевидную вещь Джокер, обессиленно опускаясь следом на корточки и неловко скидывая искореженный, взрезанный пиджак. - Никакой надежды.
- О, да, - мягко подтвердил коленопреклоненный рыцарь, умудряясь выглядеть благородным и гордым даже так. - Надежды тут и правда… маловато.
Обожженная рука вцепилась в неопреновый ворот, кривые губы приблизились к потемневшим геройским губам.
- Ты меня не боишься, - пораженно обнаружил побледневший под полустертым гримом Джокер, и Брюс вдруг подумал, что столько эмоций в нем он видел только однажды в библиотеке, даже если в иные дни он заходился хохотом или выл от гнева. - Ты не унижен? Да почему?..
- Твое желание спустить с меня брюки, Джек Нэпьер, единственная хорошая примета, в которую я верю. Верю в тебя. Перейди черту и мы сразимся снова - столько, сколько будет нужно, чтобы держать тебя, - нахально прохрипел не-униженный герой, потому что в горле было отчего-то горячо. - Даже если я знаю, что это ничего не меняет.
Натяжение просело, провисли стропы, но гнев, качающий его все время, бушевал в его крови - он стыдно самодовольно радовался своему самообладанию - сдерживать было почти невозможно, а он справлялся - в животе роились его острые грани, словно рык или всхлип; он двигался по пищеводу, застывал в желудке…
Джокер, подлый пес и дрожащая тварь, подполз ближе, тяжело дыша, огладил все еще обтянутой перчаткой рукой спину под неопреном, нервно облапал голый крестец, замер, сотрясаясь.
- Не меняет? Ты меня так и не понимаешь, Брюс… - с нешуточной тоской прошептал он, скрючиваясь от жуткой боли в висках. - Ты… Не так. Это невозможно. Ты…
Он вдруг двинулся в сторону. Острый локоть приятно замер в миллиметре от ребер героя, и тот подался в сторону, с наслаждением насаживаясь на него довольно серьезным ушибом, не соображая, как это провокационно выглядит - потому что эта боль была подтверждением реальности происходящего.
