Учителя́ в школе, где оказался Перов, были народ сборный. Как правило, жены тех, кого направили в поселок служить или работать. Тут всё как всегда: если школа, то это на девяносто девять процентов – женщины. Ну, плюс к женам служащих были еще сердобольные пенсионерки, которые обитали в этих краях с давних пор. Для них школа – якорь всей жизни, и он держал их крепче любых самых сложных узлов.
В числе таких прежде всего – Виктория Владиславовна Росток. В ее фамилии ударение делали то на Ро́сток, то на Росто́к. А она никого не поправляла, потому что считала, что в мире нужны и тот и другой варианты. Несмотря на свой весьма скромный рост, она производила впечатление человека высокого и спокойного, с какой-то идеальной осанкой и взглядом, который привык обращаться к глазам собеседника. Толстые очки для дальнозоркости только подчеркивали ее проницательность и внимание. А строгость смягчала сдержанная улыбка.
Перов сразу почувствовал, что она здесь на особом положении. Сам мэр в ее присутствии не то что не позволял себе повысить голос, но и вовсе регулярно смотрел на нее в поисках поддержки и одобрения.
– Конечно, ведь я же его учила, – как-то раз пояснила она Перову. – Он у меня и в углу стоял, и двойки получал, и родителей я его вызывала. С тех пор что-то, видно, осталось.
Иногда Виктория Владиславовна приглашала Перова на чай. О чем только не говорили: и про поселок, и про большой мир, и про то, как все это связано между собой сотней нитей.
– Помню, я точно так же, как вы, приехала в этот поселок, – говорила она. – Правда, это было очень давно. Кругом сопки, деревья и снег – уже в сентябре… Хотела сначала уехать. Но был в школе один учитель, который меня поддержал. Он тогда говорил про интерес к жизни. О том, как это важно – любить ее и свое дело. Он считал, что надо открывать мир там, где ты оказался. Ведь если этого не сделаешь ты, мир вокруг так и останется черным и серым. И ты обеднеешь на неоткрытые краски мира…
Перов сидел один в пустом классе, точно он сам себя оставил после уроков за невыполненное задание, и продолжал вспоминать тот свой разговор с Росток. Механически собрал свой портфель, да так и остался сидеть в обнимку с ним и глядел в окно.
«Странно, что мне сейчас вспомнилась та беседа», – подумал Перов. И была-то она давным-давно, когда он только приехал в поселок.
«О чем же мы еще тогда говорили?» – он пытался выудить из небытия старые рассказы своей коллеги. Про какое-то Общество любителей мироведения, где состоял, когда был молод, тот учитель, про которого она рассказывала. Или что-то такое…
– Этот учитель до приезда в поселок преподавал в Институте путей сообщения в Санкт-Петербурге, – вспоминал Перов слова Виктории Владиславовны. – Он очень любил Петербург. Говорил, что этот город – символ нашей далекой мечты… Потом он оказался в забытом всеми поселке и считал, что это не самый плохой вариант, а для него – в чем-то идеальный. Ученики его математику знали не то что на пять – на все десять. И потом поступали в лучшие вузы. Мне перед ним было стыдно уехать или что-либо сделать нехорошо… Его, кстати, звали как вас – Петр. Он еще все смеялся и говорил: «Камень[4] на каменном берегу – мне здесь самое место».
Перов опять попытался понять, почему он сейчас это вспомнил. Что-то скреблось у него под грудной клеткой и рождало чувство тревоги. От того, что это что-то не сходится. Или, наоборот, сходится, но не совсем так, как нужно. Потом он на мгновение замер и в этот миг сообразил, что сегодня во время урока говорил детям чуть ли не те же самые слова – все то, о чем ему говорила Виктория Владиславовна Ро́сток. Или Росто́к.
Вспомнив об этом, точнее – осознав, что́ он вспоминает, Перов остановился, словно намертво брошенный на морской грунт якорь.
– Так вот же он, автор дневника! Или все-таки нет?
А потом ему стало стыдно. Еще летом Викторию Владиславовну увезли в больницу в город. А он даже и не подумал, что ее надо проведать.
Перов шел по поселку, а в голове звучали слова из дневника, которые сегодня читала Синица.