Жутко и зябко на улицах, пусто.
А ожило все враз и вдруг: высовывались из-за забора головы, приоткрывались калитки, стайками устремлялись на главную улицу пацаны… мокрые и унылые входили казаки, несли с собой запах гари, дыма, гниющих ран. Чавкала, хлюпала грязь под копытами понурых лошаденок, отлетала ошметками из-под колес скрипучих телег. Непривычно чернели на казачьих мундирах чужие свастики, казаки прикрывали отход немцев.
Вечерело.
Дед под навесом доил корову, пес лежал рядом и с тоской поглядывал на островки грязно-белой кашицы, на мутно-коричневые лужи у самого навеса.
Неожиданно и скрипуче распахнулась калитка.
– Эй, кто есть? – казак не спеша входил во двор, лошадь оставил за воротами.
Дед не успел подняться, как пес сорвался с места и, гремя цепью по проволоке, бросился навстречу гостю, тот сорвал с плеча карабин… Во двор входили еще двое казаков и женщина…
Дед, прихрамывая, метнулся к воротам, схватил цепь и потащил пса к будке, но тот успел-таки цапнуть казака за голенище, и казак, клацнув затвором, выстрелил один и второй раз по псу… Не попал…
Пес прыгал, рвался, дед, молча, стоял у будки и держал цепь, пес метался.
Казаки у ворот захохотали:
– Ну, Митрий, ну, атаман… тебе патронов подбросить?
Митрий зло выругался, поминая и мать, и бога, и душу. Выстрелил еще раз, пес продолжал метаться. Дед молчал.
– Карабин! Дайте карабин! – заорал Митрий, он дергал свой затвор, но тот не шел – заклинило, а казаки посмеивались, не спешили. Вдруг женщина, выхватив карабин у одного из казаков и оттолкнув его, не целясь, с маху выстрелила по псу раз и второй. Вторая пуля попала в голову, а перед тем пес, метнувшись в сторону, опрокинул ведро с молоком, пенистое и теплое полилось оно в заснеженные навозные лужи.
Дед, прикрывая надолго глаза, вязал зачем-то цепь с убитым псом к крючку у навеса.
Женщина опустила карабин.
Митрий подошел к деду, узнал.
– Га, есаул, ты? Петр Ерофеич? Корову доишь! Вот так-так! Не вижу, чтоб ты собирался. Га?! Или как?
– Так. Сапоги я шью. А ты че, пришел собаку мою убить?
– Ладно, поговорим. Открывай ворота. Заночуем у тебя.
– Ночуй, только тиф в доме, жена и сын третью неделю лежат.
Митрий ткнулся в дом и скоро вышел:
– Открывай, открывай, сапожник. Кой черт мне твой тиф… но однако, чтоб не высовывались из своего угла, понял?!
В доме дед засветил фитилек на масле, собрал на стол; жена и сын тихо лежали на печи за занавеской.
– Что ж ты, Георгиевский кавалер, забыл про свои хутора и конюшни, сапоги шьешь. На вот подлатай, – Митрий бросил деду свой сапог с разодранным голенищем и следом стоптанные женские сапожки.
Присел к столу отломил кусок хлеба.
– Не пойму тебя, Петр Ерофеич, выделили взамен халупу, в твоем доме сельсовет разместили, власть свою поставили. М-м? И ты их сапожками обшиваешь, немцы пришли и немцам шил.
Дед налаживал сапожную лапу, молчал.
– А щас возвернутся, опять примешься обшивать гадов? Га? – Митрий стукнул кулаком по столу, подскочил фитилек в плошке, запрыгали тени по потолку.
Дед встал, прошел в соседнюю комнату, засветил там фитилек и принялся стелить постель.
Женщина и Митрий переглянулись, женщина опустила голову, перестала есть.
– Ты, есаул, стели нам отдельно, – Митрий хлебнул квасу из кринки, усмехнулся, кивнул в сторону казаков:
– А этих двоих хоть рядом с собой положи.
Вскоре дом затих. Не спали, может быть, моя бабка, жена деда, да сам дед, придвинув фитилек поближе к сапожной лапе, орудовал шилом, дратвой, иглой.
Ближе к утру из соседней комнаты, раздвинув занавески, вышел Митрий, скосил глаз на деда, ничего не сказал, вышел в сени, скрипнул дверью во двор, а потом долго и шумно мочился прямо с порога.
Когда вернулся, долго ворочался на своей кровати, сопел, потом поднялся, постоял… И дед, опустив руки, видел, как Митрий, осторожно ступая, похрустывая суставами, пробрался к постели женщины.
Дед заканчивал латать последний сапог, склонился, засунул руку вовнутрь, погладил короткое голенище, потом насадил на лапу и занялся каблучком. Услышал возню, тяжелые вздохи, грохот, и громкий шепот:
– До венца не будет ничего, Митя. Не будет.
Митрий закурил. А дед, покончив с каблучком и притушив пальцами фитилек, прилег на скамейку у печи. Вера, моя мама, свернувшись клубочком, спала рядом на полу, на овечьем полушубке.
Светало.
Вскоре в окно с улицы постучали.
– Подъем! – звякнула уздечка – дневальный поскакал к следующему дому.
Казаки собрались быстро. Дед тихо сидел на скамейке. Женщина обула сапоги и, не взглянув на деда, вышла из хаты, следом казак, за ним Митрий. Со двора заорал:
– Есаул, ворота отворяй!
Второй казак задержался в доме. Застегивался, оправлял ремень, пил квас, острый кадык перекатывался вверх-вниз, вверх- вниз; перевел дух, закивал деду:
– И-и-и, куда собираться? Куда едем, кто нас ждет? И дома не останешься! Кровушки полито, и-и-и… Вы то, Петр Ерофеич, не собираетесь никуда, и правильно, чего вам…
Дед раскрыл ворота, постояльцы тронулись со двора. У будки лежал пес с пробитой головой, рядом шумно жевала корова.
