– Ладно, ладно, прощаю тебя.
– Я ж не намеренно, Боря, не думал я…
– Ну, да, зачем думать? Тонну книг прочитал, там все за тебя продумали.
– Да, пожалуй, – я усмехнулся.
– Вот тебе, пожалуй. А когда сам думать начнешь, Евглевский?
– Боря, не начинай. Попросил же прощения.
Я плеснул в стаканы виски местного разлива.
Он выпил, и, жмурясь от тепла в груди, сладостно складывая губы трубочкой, длинно выдохнул; поставил стакан, и вдруг, с подчеркнуто театральным пафосом, как с трибуны комсомольского собрания, изрек:
– В той мере, в какой законы математики соотносятся с реальностью, они не верны; а в той мере, в какой они верны, они не соотносятся с реальностью.
Я не успел донести стакан до рта, замер.
– Законы математики?
Мудрствование не в характере Бори. Нет. Это как то, что Гера схватил винтовку с оптическим прицелом. Абсурд. Схватил винтовку и стал… Стал кумиром города. Это очевидно. С винтовкой и без пальца.
Мы с Борей год не виделись, он изменился. Стал другой. Или позволил увидеть себя другим. А может быть, весь год книжки читал. Добрался до Энштейна.
СМС от брата.
Вспомнил снег крупинками, свинью у конторы, и тут же пришло СМС от брата. Но, может быть, и в другом порядке – сначала свинья, а потом СМС. Да, пожалуй, что так. Точно так. Но, впрочем, какая разница.
Они лежали в большой комнате большого дома, в пригороде Пятигорска. Брат забрал их к себе, а присматривала Нина, его жена. Комната большая, но кровати рядом, можно присесть в ногах и говорить и с отцом и с мамой. Отцу за девяносто, маме за восемьдесят. Поймал себя на мысли – отец за компанию прилег. Или устал. Вообще-то, крепкий, как дед Петя, сухой и неутомимый, но лежал рядом, протяни руку, и вот тебе рука мамы. Только мама не подавала руки. Мама заметно угасала. Боли желудка множились душевными. Справлялась стойко. Когда возможно было терпеть, читала Библию. Вслух.
– Не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех…
Опустила книгу на грудь, посмотрела на отца, тот слушал.
– И что? – спросил.
– А человек-то не знает своего времени.
– Человек может и не знает. Только тут не про тебя. Я – человек. А ты всегда все по-своему норовишь. Вертихвостка.
Мать не ответила.
Молчали.
– Манюня, – подал голос отец.
Мать повернула голову.
– Что?
– Манюня!
– Что?
– Помнишь, – он помолчал, – помнишь, тогда, Джиму лет пять было. Ну да, младший еще не родился, значит, Джиму пять не больше.
– И что?
– После Нового года… Сразу после Нового года я набросился на тебя, хотел побить, а ты под кровать юркнула. И сидела там. А я швырнул в тебя валиком с дивана. Потом вышел во двор и закурил.
– Это, когда потом вскорости вернулся, сунул голову под кровать и запричитал?
– Ну да, запричитал. Наклонился, увидел тебя в углу комочком, сердце загорелось, так жалко тебя стало, ты ж моя огонек, я и позвал. Как-то… Когда сердце вспыхнуло, словно не я был, когда набросился на тебя. Будто кто-то другой загнал тебя под кровать, или ты сама, может; я и запричитал – маленькая моя, ты зачем туда забралась? Выходи, вылазь, манюнечка! Помнишь?
– Помню. Трезвый же был, а сопли пустил. Обмусолил всю.
– Мне показалось тогда, что ты заулыбалась. И вообще. Арбуз соленый потом достали. Сейчас перестали солить. А? Нина, – позвал, – Нина!
Вошла Нина.
– Нина, мать хочет соленого арбуза. У вас же нет. Поспрошай у сестер, может кто солил.
– Да, па, Тамара солила, сейчас принесу. Только маме соленый арбуз не стоило бы.
– Принеси, Нина, я маленький кусочек. Маленький. А как ты понял, что я арбуз соленый хочу?
– Вспомнил и понял.
Тихо лежали. Ждали.
Где-то на окраине поселка кто-то стал заводить трактор. Трактор из прошлого века – «Беларусь». С пускачём, который долго оглушительно стрелял, потом заглох, и потом вновь стрельнул, застрекотал, и запустил двигатель. Двигатель заурчал надсадно, на одной ноте, казалось, сдохнет, но нет – громче, громче и взвыл, наконец. А как только набрал обороты, трактора и вовсе не стало слышно.
Отец усмехнулся.
– Сенька Шевяк! Фермер! Новый же трактор купил! Бережет. Новый на приколе стоит, ржавеет, а заводит МТЗ – 50. Я еще на таком гонял, но даже в те годы у меня стартер стоял. А Сеня пускач поставил. Такой жук! Экономит! Пускач этот сам собрал, лишь бы не покупать.
– И экономит, и что можно самому, сам делает, не чета непутевым.
– Путевые! У-у-у! Да я, если б только… кто-то потише да поласковей, я б может, ни ногой, никогда, кохалась бы, бабочкой бы без хлопот-забот.
– Конечно, бабочкой. Напорхалась! Алкаш. Что я от тебя видела, ты, когда отары на зимовки гонял, что обещал? Говорил…
– А вот тут бы, лучше помолчала бы, и про зимовку, и про Новый год, и про «Самое синее в мире…»
– Давай, давай. Распаляйся. Может, опять под кровать загонишь?
Отец уперся локтем в подушку, приподнялся решительно, словно собираясь с силами и пытаясь понять, сколько их еще у него, скользнул взглядом по изможденному ее лицу.
Вошла Нина, арбуз принесла
