Каждый вечер поселок замирал, вслушиваясь в игру чудо-ребенка. И даже сетловолосые оставляли дела в своих дворах и, недовольные, завороженные, замолкали и опускали руки. Повизгивали свиньи, недоенные, вздыхали коровы. Они не видели гор, что вставали из-за холмов, и воздух вершин не доходил до них, но тревога рук мальчика передавалась всему поселку, наполняла всю просторную степь.
Гера ехал в автобусе, у окошка, слушал Бике, оба смотрели в сторону приближающейся горы Бештау. Бештау в переводе с их языка – пять гор. Пятигорье. Гера слушал, сдерживая раздражение – в интонации Бике слышалась некая обида, вызов, ему казалось, что он знает финал. По интонации знает. «К чему? Наверное, так выражает свою досаду, сожалеет, что так быстро согласилась взять меня с собой».
Бике продолжила историю брата.
Отец Латифа расправил грудь, гордо вскинул голову – на ребенка дивились. «И кто ж такие его родители!» У Латифа стали появляться братья, сестры. Латиф рос. Уютным, теплым и богатым становился их дом. Забывался в тепле Латиф, и только вечером руки сами тянулись к бубну.
Дап-да-бу, дап-да-бу, дап-да-бу.
Удары становились мелодией.
В жаркую осень он вместе с голубоглазыми сверстниками вошел в большой прохладный дом.
Здесь, когда Латиф стал узнавать из букв свои мысли в чужих строчках, все увидели, что, встав из-за парты, когда заканчивался урок, он натыкается на одноклассников. Не спасали очки, потом другие очки, потом сильные очки, ничто уже не могло помочь Латифу.
Дап-да-бу, дап…
Ломается, никнет мелодия, обнажая удары. Нет музыки.
Высох отец. Стал брить усы. Выросли и покинули дом, разъехались в разные стороны братья и сестры.
Латиф жил в доме отца. Выбирался иногда за калитку, садился на скамейке и постукивал по барабану, так, не усердствуя, не пытаясь ничего услышать. Запахи, желание запахов мутило рассудок, почти всегда угадывал ее поход за водой. Вот она совсем рядом, бедра, плечи, грудь вспарывают горячий воздух, и Латиф тонет в его потоках. Мутится рассудок в остром запахе Айсет, она проходит мимо с пустыми ведрами. Прошла. Далеко. Но не так, чтобы не слышать, как бьет сильная струя – Айсет у колонки наполняет ведра. Будет возвращаться, опять будет рядом. Пока бьет струя.
И: дап-да-бу, дап…
Удары поглощают и звук воды, и запахи, и всю жизнь степного хутора.
О! Услышь! Услышь меня. Услышь мой голос из бесконечно-великого земного хора. О, Всевышний, ты не «зонтик, что открывается, только когда начинается дождь», и все же, все же… О! Избавь от знания никчемности, затерянности моего тела, моего духа, моего движения и моего ступора, моего восторга и моей ненависти, всего меня, изъеденного отчаянием пустоты. Избавь!
Я – часть Тебя. Уже я понял – я не весь в жажде грудей, бедер, в жажде влаги, не весь в зависти и высокомерии. Что-то есть еще, чему не нахожу названия.
О, Всевышний! Ты сотворил и увидел. Дай же мне сотворить, и чтоб, сотворив, я сказал – как хорошо, то, что я сделал. Слышу только удары. А Ты слышишь?
Дап-да-бу…
О, Всемилостивый!
И что ж Твой мир, что Ты сотворил? Может быть, Ты Бог отчаяния, или стал им после того как сотворил? А может быть, Ты любишь и жалеешь меня, а потому не даешь излиться, и потому, не становлюсь я и вовсе окончательно, как Ты – отчаянием.
О! Все же услышь мой голос из бесконечно-великого вопля.
Дап-да-бу…
Молчал Всевышний.
Дап-да-бу, дап…
Айсет возвращалась от колонки с полными ведрами. Теперь уже много семей оставили горы, а семью Айсет, он помнит, с поры, когда мог видеть, как поселились они тогда рядом. Вечерами она первая прибегала смотреть, как чудо-мальчик проясняет небо и обнажает кавказские вершины. И она, Айсет, плакала от радости и умиления. Сейчас старается пройти тихо, старается не обнаружить себя, хотя, наверное, догадывается, что Латиф не может не слышать ее. Она в шаге. Рядом.
Латиф опустил руки – прекратились удары. Замер, вслушиваясь. Руки крепко сжимают барабан.
Айсет оступилась – плеснула в ведрах вода.
А вечером этого дня выдавали зарплату. Получил отец и его, Латифа, пенсию.
Латиф хотел разбить бубен, пнул его ногой, закричал, что уедет. «Дайте мне деньги, я поеду в горы, женюсь, найду другой бубен, и у меня будет музыка!» Он кричал яростно, отчаянно.
Пришла Айсет. Принесла телячью кожу. Она просила отца, чтобы тот уговорил Латифа сделать для нее бубен.
Латиф не успокоился, горечь не проходила, жгла грудь, но он замолчал. Где-то далекая-далекая Айсет.
Но она зовет его, просит…
Ее сыну, сыну Айсет, исполняется год, и бубен в подарок. Сын начнет бить в бубен и выбьет мелодию, и увидим горы, прояснится небо и проступят вершины. Латиф сможет. Он сделает. Руки Латифа помнят тревогу далеких первых ударов.
Бике закончила историю так:
– Брат вернулся в горы, живет в Хумаро-Юрте. Там и мой сын.
– Сын зрячий?
– Конечно. Почему ты спросил?
– А ты зачем мне про брата – барабанщика? Сокровенный смысл?
– Рассказала, как было. В горах он не был слепой, ослеп, когда стал жить в степи.
– Надеешься, прозрел, когда вернулся?
Бике молчала.
