Вскоре, не дослушав сказку до конца, Оксанка заснула. Но, погружаясь в сон, взяла руку Колодия и, как птичка за ветку, крепко держалась за нее.
Петр Колодий, оберегая сон чужого ребенка, временами засыпал. И ему виделось собственное сиротское детство: какие-то ночные переезды неизвестно куда, плач и крики перепуганных воем сирен и взрывами бомб детей, таких же, как он, сирот.
Ольга Мироновна лежала с закрытыми глазами, но не спала. Ей было не по себе оттого, что Оксанка находится около чужого, совсем незнакомого человека. На крутых поворотах, когда вагон слегка наклонялся, ей становилось жутко: казалось, что она падает куда-то в бесконечную темноту...
На рассвете, услышав сквозь сон, как колеса вагона загромыхали по железнодорожному мосту, Колодий сразу же открыл глаза. Скоро начнется длинный дугообразный объезд: поезд будет забирать вправо и вправо, пока не минует широкую заболоченную долину. Он уже почти дома. Дома!..
Сердце заколотилось от сознания близкой встречи с женой и сыном. Сквозь скороговорку колес ему даже послышались родные голоса. В радостном забытьи Колодий потянулся к окну и потревожил спящую Оксанку.
Еще сонная, ничего не соображающая, она начала искать его маленькими ручонками.
— Спи, деточка, спи, — тихо сказал Колодий, гладя Оксанку по плечу.
— Вы, наверное, скоро выходите? — спросила Ольга Мироновна. Она не спала и была свидетельницей нежной заботы о дочери случайного попутчика.
— Да... Скоро должна быть моя станция. Я, считайте, уже дома! — с нескрываемой радостью произнес Колодий. — Пора собираться, — уже без прежнего подъема, а вроде даже с сожалением добавил он. — Когда Оксанка проснется, поприветствуйте ее от меня. Я искренне жалею, что не могу попрощаться с ней. Мы, кажется, подружились...
Ольга Мироновна молча смотрела в окно. Но, когда Колодий умолк, сразу же откликнулась:
— Оксанка тоже будет жалеть... Кстати, это совсем на нее не похоже. Последнее время она так трудно сходится со взрослыми, а к вам потянулась сразу. Вы, наверное, очень хороший человек...
Колодий в ответ промолчал. Он посмотрел на Оксанку, и ему вдруг показалось, что маленькая хитрунья не спит, а лишь искусно притворяется. Ее веки дрожали, а на таких же, как у матери, четко очерченных, немного полноватых губах притаилась улыбка, и все ее крохотное тельце было в каком-то необъяснимом напряжении. А может, ей просто что-то снится?
— Счастливой вам дороги, — сказал Колодий. — Всего хорошего.
Он бесшумно открыл дверь в коридор и вдруг замер, пораженный отчаянным криком:
— Не уходи!.. Я не хочу, чтобы ты уходил! Не хочу!..
Колодий в растерянности оглянулся.
На его постели, пошатываясь от движения поезда, стояла в ночной сорочке Оксанка и тянулась к нему ручонками.
— И папа нас бросил, и ты нас бросаешь! — заплакала она. — Не уходи от нас! Я не хочу, чтоб ты уходил!..
Смущенная, как-то сразу поблекшая Ольга Мироновна склонилась над дочерью, стала успокаивать, но Оксанка не слушала ее уговоров.
Разбуженный детским плачем, толстяк сосед, удивленно свесив с верхней полки седую лохматую голову, безуспешно старался понять, что случилось. Спросонья он только догадывался, что этот с виду пристойный мужчина хочет бросить свою семью. Поэтому он вчера и отрекался от них.
Колодий вернулся в купе, закрыл дверь. Огорченно и сочувственно смотрел на неутешное детское горе. Это горе оказалось таким большим и тяжким, что даже не верилось, что оно было выношено в таком крохотном и хрупком тельце.
— Оксанка, ты хорошая и умная девочка. И уже немножко большая. Ты должна понять, что мне нужно идти. Я должен идти. Понимаешь? — Колодий разговаривал с девочкой как со взрослой, не скрывая своего волнения.
Малышка сразу присмирела, прижалась к матери и грустно прошептала:
— Я понимаю... Тебя ждет твой мальчик... Иди. Я больше не буду плакать. Иди...
Колодий вышел из купе.
За окном мелькали знакомые постройки пристанционных служб.
На стрелке вагон качнуло. Еще миг —и будто из-под колес вынырнул высокий перрон с хлопотливо мечущимися пассажирами. Громкоговорители хрипло предостерегали:
— Осторожно! На первый путь прибывает поезд! Будьте осторожны!..
Колодий вышел из вагона. На него дохнуло какой-то осенней прохладой, а может, это показалось. На душе было неуютно, как на станционном перроне, и радость от скорой встречи с женой и сыном будто стала меньшей из-за неутешного детского горя, причиной которого случайно оказался он сам.
Настольные недельного завода часы пробили три раза. Пробили тихо. Иван Александрович Павлий понял, что пружина ослабла — пора заводить снова. Это всегда делала жена. В воскресенье... Сегодня, кажется, суббота. А может, уже воскресенье? Может, за хлопотами он утратил ощущение времени? И, может, сейчас не день, а ночь? Ведь часы дважды в сутки бьют три раза. И днем и ночью одинаково.
Павлий протянул руку, коснулся ладонью подоконника. Он был теплый, даже горячий. Значит, светит солнце. Значит, день.
